Вероятно, самая древняя система целительства в мире. Шаманизм особенно широко распространен в племенных культурах, которые, развиваясь на значительных удалениях друг от друга, создали системы поверий, поразительно схожие между собой. Шаманом называется человек, который, погружаясь в особое исступленное состояние сознания, обретает способность общаться с оберегающими и помогающими духами и черпать из потусторонних источников значительную силу. Главной целью шаманизма является лечение тела и рассудка. Его используют также для гадания и для обеспечения хорошей охоты и процветания племени или деревни.

Шаманизм представляет собой сложное явление, и его часто ошибочно приравнивают к магии, волшебству и колдовству. Способность впадать в экстатический транс, связываться с духами, исцелять или предсказывать будущее еще не делает человека шаманом.

Данные археологии и этнографии свидетельствуют, что шаманизм существует уже от 20 до 30 тысяч лет. Не исключено, что на самом деле он еще старше и появился на свет одновременно с человечеством. Следы шаманизма обнаружены во всем мире, включая очень удаленные части обеих Америк,
Сибирь, Азию, Австралию, северную Европу и Африку. В соответствии с некоторыми современными теориями определенные формы шаманизма, составившие основу европейского волшебства и колдовства, практиковали кельты и друиды.

Системы шаманизма весьма разнообразны, но все они связаны некоторыми общими чертами. Шаман должен одинаково комфортабельно чувствовать себя в двух реальностях: обычной, повседневной реальности или пробуждающемся мире и в необычной реальности, связанной с сознанием шамана. Проникнуть в необычную реальность можно в состоянии транса, изменяющемся от легкого забытья до глубокой комы. Это состояние позволяет шаману видеть и делать то, что в обычной реальности невозможно. Погрузившись в транс, шаман отправляется в нижний мир, проскальзывая в нору или отверстие в земле. В нижнем мире он узнает причину заболевания пациента и способ его излечения, общается со своими потусторонними хранителями и помощниками. Он может перевоплощаться в этих духов и летать по воздуху. Он делает все необходимое для излечения и может заглянуть в будущее. Когда работа закончена, он проникает из нижнего мира обратно в обычную реальность. Говорят, что шаманы могут также подниматься на небо в призрачных лодках и сидеть верхом на духах лошадей, принесенных в жертву. Для шамана необычная реальность так же вещественна, как и обычная реальность. Предметы, которые он видит, не являются галлюцинациями, они просто внешние по отношению к нашему миру.
Проникновение в эту реальность сознания шамана происходит при помощи барабанного боя, трещеток и танцев, а также, в некоторых сообществах, с помощью галлюциногенов.

Шаманами обычно становятся мужчины, хотя и женщины также могут это, и некоторые из них достигают огромного могущества. В некоторых культурах выбор шамана возлагается на духов. Предполагаемый шаман узнает о своем избрании по некоему овеществленному знаку, например, серьезной болезни, от которой он едва не умирает, но излечивается благодаря своей силе. В других культурах человека, обладающего задатками шамана, выделяют в ранней молодости, обучают, а затем проводят через обряд посвящения.

Источником силы шамана становится его дух-хранитель. Его называют также "животным силы", "духом-опекуном" , "животным-тотемом" или "домовым".
Обычно шаман бдит ночью на открытом воздухе, ожидая духа-хранителя. Дух- хранитель появляется, как правило, в виде животного, птицы, рыбы или пресмыкающегося, но может принять и образ человека. Встреча с ним и благодетельна, и благотворна, она открывает шаману доступ к любому могуществу. Шаман призывает духа в свое тело, и он предохраняет его от болезней и враждебных сил из нижнего мира. Через несколько лет духа- хранителя можно поменять, если в этом возникнет необходимость.

После обретения духа-хранителя можно заняться исцелением и прорицанием. Техника исцеления различна. Шаман может собрать духов- помощников, которые являются и причиной болезни, и средством от нее. Они воплощаются в растения, насекомых, червей и прочую мелкоту. В трансе шаман видит причину болезни, после этого он кладет один из предметов в заднюю часть ротовой полости, а другой – в переднюю. Затем он начинает высасывать болезнь из тела пациента. Энергия, вызвавшая болезнь, поглощается духами- помощниками, находящимися во рту шамана и защищающими его от проникновения болезни внутрь его собственного тела. Дух, помещенный глубже, выполняет роль страховки на случай, если первый дух пропустит болезнь.

В других случаях шаман спускается в нижний мир, в царство мертвых, чтобы вернуть душу пациента или найти его духа-хранителя. Иногда шаман изгоняет духов, вызвавших болезнь, при помощи процедуры, напоминающей спиритический сеанс, или уговаривает их покинуть пациента мольбами и лестью.

На западе интерес к шаманизму обострился после выхода в 1951 году серьезной книги Мирче Элиаде "Шаманизм". С тех пор написано большое количество работ по шаманским системам и использованию галлюциногенов и наркотиков (примечание: они используются не во всех шаманских системах). С
70-х годов нашего века некоторые неоязыческие ведьмы и неоязычники смешали свои религиозные и магические церемонии с шаманскими ритуалами. Одной из первых поступила так неоязыческая Церковь Семи Стрел в городе Уитридж,
Колорадо, основанная в 1975 году как церковная конгрегация общей жизни с шаманскими традициями. Церковь Всех Миров в Укайе, в Калифорнии, разработала собственные методы перехода в трансцендентные реальности, используя бой барабанов, песнопения и танцы, пост, воззвания и общение с тотемами.

ШАМАНЫ

Спиритуалистические системы в разных племенных культурах основаны на признании внемировых реальностей, в которых жрец, священник или шаман ищет потерянные души живых, вступает в общение с разными тотемными духами и духами мертвых; в отношении этих реальностей он совершает разнообразные сверхъестественные действия. Шаманизм имеет много общего с западным медиумизмом и сеансами.

Термин "шаманизм" происходит от тунгусского saman и в узком смысле применяется к реальностям обществ Сибири и Центральной Азии; обычно его применяют и к сходным практикам во всем незападном мире. Находки археологов свидетельствуют, что шаманские техники существуют не менее 20 000 лет.

Традиционно человек – обычно мужчина – становится шаманом по наследству или, будучи выбран "сверхъестественными силами". Об их выборе может говорить постигшая его серьезная болезнь, из которой посвященный должен выбраться собственными силами. Во время болезни он учится тому, как выходить в необычные реальности, где он встречает духов и души мертвых, которые помогут ему в его магически-духовной работе. В некоторых культурах шаманы осознают свое призвание во время поисков прозрения, бдений в пустыне, которые представляют собой попытку выведать свою судьбу у сверхъестественных сил.

После уяснения своего призвания шаман проходит жесткий тренинг под руководством старшего шамана. Он проходит инициацию в ритуале символического расчленения, смерти и воскресения; в некоторых случаях деревенские жители воспринимают его буквально как призрака.

Духи, помогающие шаману, имеют много форм, включая животных, птиц, насекомых, рыб, растения или духов умерших. Каждый дух выполняет специальную функцию и помогает шаману выполнять его обязанности. Шаманы также могут иметь духа-хранителя. Будучи призваны к исполнению своих функций, – а это главным образом лечение и гадание, – шаманы входят в неординарную реальность посредством использования таких техник, как бой в барабан, трещотки, монотонные песнопения, танцы, посты, сексуальное воздержание, потогонные ванны, пристальное вглядывание в огонь, концентрация на воображаемом или изоляция в темноте. В некоторых обществах применяются психоделические средства.

Войдя в состояние транса, шаман приобретает дар ясновидения и умение видеть духов и души, а также медиумическую способность общения с этими реальностями. Он может восходить на небеса и выступать посредником перед богами или же нисходить в преисподнюю, в земли мертвых, где обретаются потерянные души. Считается, что похищение или потеря душ живущих являются причинами многих болезней. Исцеление может принести только возвращение душ.
Другим лечебным средством является "вытягивание" расстройства или болезни с помощью духов шамана.

Шаманы, как и некоторые медиумы, используют трюки, требующие ловкости рук, особенно при изгнании болезней. Они используют предметы, например, камни или куски кости, которые объявляют причиной болезни, а потом зажимают их в руке, дабы принудить их к "магическому" исчезновению. Некоторые шаманы утверждают, что ловкость рук не имеет ничего общего с настоящим исцелением, но нужна лишь для того, чтобы доставить пациенту и очевидцам
"свидетельство" излечения. Подобно западным медиумам, многие шаманы демонстрируют свои способности на сеансах, которые проходят в затемненных местах, например в палатках. Иногда их связывают по рукам и ногам, чтобы не допустить трюкачества. Сеансы сопровождаются пением. Явления духов дают знать о себе духовными голосами, стуками и другими шумами, всплесками полтергейстов, раскачиванием тента, движением предметов, которых никто не касается, парением предметов. Шаман без всякого ущерба для себя берет руками горячие угли, говорит на разных языках (глоссолалия) и вызывает вой животных ("голос" духовных помощников).

Что касается помощи шаманам со стороны духовных помощников, то их роль аналогична функциям "хозяев" западных медиумов; однако они гораздо более деспотичны и оказывают гораздо более сильное воздействие на подконтрольное им человеческое существо. Духовные помощники диктуют шаману, как он должен одеваться и жить и что он будет делать. Традиционно считается, что если человек будет пренебрегать их инструкциями, то союз с ним сделает их несчастными и они могут убить его.

Еще одной чертой сходства между шаманскими и западными сеансами является вера в то, что дестабилизация состояния шамана или медиума до окончания сеанса – например, путем включения света или вмешательства в общение с духами – угрожает его жизни.

Существуют и различия. Некоторые шаманы во время сеанса не впадают в состояние транса. В целом сеанс энергетически обогащает и стимулирует шамана, тогда как западного медиума – обычно истощает. Прежде чем стать шаманом, человек чаще всего должен пройти долгий и болезненный путь, что является скорее исключением для медиума. Шаманы отчуждены от повседневной жизни своих общин и рассматриваются как часть другого мира. Некоторые мужчины-шаманы даже духовно изменяют свой пол и берут себе в жены мужчин; они имеют также "сверхъестественных мужей" в потусторонней реальности.
Западные медиумы продолжают вести обычную жизнь.

Западные ученые, которые исследовали феномен шаманизма, пытались разъяснить его отношение к западному медиумизму. Согласно одной теории, шаманов и медиумов связывает существенная общность, восходящая к более примитивной фазе существования человечества.

Теперь перечень пополнился такими компонентами курительных смесей, как лист шалвения, сальвинорин А, семена гавайской розы, цветки и листья голубого лотоса.
 
«распространение этих курительных смесей приняло уже угрожающий характер, а в последнее время участились случаи массового отравления подростков»Широкомасштабная кампания по наступлению на курительные смеси началась ещё в конце прошлого года. Тогда представители Минздравсоцразвития и Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков (ФСКН) наперебой заявляли о том, что распространители курительных смесей, по сути, те же наркоторговцы, которые подсаживают молодёжь на употребление психотропных препаратов. «К проблеме распространения курительных смесей теперь подключатся все российские правоохранительные органы», – с удовлетворением прокомментировал решение правительства глава ФСКН Виктор Иванов. А министр здравоохранения и социального развития Татьяна Голикова в очередной раз напомнила, что «распространение этих курительных смесей приняло уже угрожающий характер, а в последнее время участились случаи массового отравления подростков». Интересно заметить, что чиновники уже даже успели очертить себе будущее поле деятельности: по прикидкам Минздравсоцразвития, наиболее проблемными в плане распространения курительных смесей сегодня оказываются 20 российских регионов, лидерами среди которых являются Приволжский и Уральский федеральные округа.
 
Между тем не исключено, что за столь активными действиями против курительных смесей стоит отнюдь не желание спасти от наркотической зависимости незадачливых подростков, а попытка улучшить собственные статистические показатели. Согласно закону «О наркотических средствах и психотропных веществах» вся «дурь» делится на четыре списка. В первом – самые опасные наркотики, полностью запрещённые к обороту, во втором – вещества, оборот которых ограничен, в третьем – вещества, «в отношении которых допускается исключение некоторых мер контроля», в последнем – вещества с ограниченным оборотом. Примечательно, что курительные смеси попали в первый, самый жёсткий список.
 
«По моему субъективному мнению, этот список надо пересматривать. Это совершенно разные средства по степени воздействия на организм. Туда входят как тяжёлые наркотики, так и наркотики, которые на бытовом уровне называются лёгкими», – отмечает глава фонда «Новая наркополитика» Лев Левинсон.
 
Более того, по словам правозащитника, результатом введения запрета на курительные смеси скорее всего будет лишь усиление давления на граждан со стороны правоохранительных органов.
 
«Конечно, со смесями нужно бороться: они действительно могут вызвать пристрастие и оказать большой вред, там столько всего намешано. Но в итоге, я думаю, принятый проект только расширит уголовный прессинг и возможности незаконного преследования граждан», – сокрушается Левинсон.

Фармацевтической компанией из Фракфурта (Германия) 15 декабря 2008 года были обнародованы результаты аналитического исследования самых популярных психоактивных курительных миксов Спайс (Spice Gold, Spice Diamond), Чилин (Chillin XXX), Зохай (ZoHai SX Hydro) и Юкотанский Огонь (Yucatan Fire). В проанализированных пробах смесей для курения химики обнаружили синтетический каннабиноид JWH-018. Его точное химическое название 1-Pentyl-3-(1-Naphthoyl)-Indole. Данное вещество воздействует на CB1 и CB2 рецепторы мозга и по силе воздействия превосходит психотропные каннабиноиды растительного происхождения. Подобные версии возникали и раньше: ведь многим было очевидно, что заявленный состав курительных смесей не может обладать такой схожестью с коноплей, в том числе и по силе психоделических эффектов. Теперь же эти догадки подтвердили ученые-химики.

Указанные курительные смеси появились в широкой продаже в 2007 году. Миксы производятся на территории Северной Ирландии компанией The Psyche Deli и позиционируются как легальные смеси для курения растительного происхождения, не дающие положительного результата на наркотические пробы, благодаря чему получили огромную популярность среди курильщиков во многих странах мира, даже несмотря на то, что покупателю продукт продается по ценам большим, чем имеет нелегальная марихуана на черном рынке. Используя одно и тоже химическое вещество JWH-018 и опыляя им различный набор слабоактивных энтеогенов и трав, изготовителю удается получить разные по психоделическим эффектам курительные смеси.

Описание синтетического каннабиноида JWH-018

Вещество JWH-018 (1-pentyl-3-naphthoylindole) – одно из многих среди сотен других в серии JWH-xxx, разработанных в последние годы химиком John W. Huffman (откуда и пошло название – JWH) в научной лаборатории университета в Клемсоне, США. Первичной задачей ученого были синтезы аналогов ТГК (THC), активного компонента марихуаны. На JWH-018 получены американские патенты 7241799 и 6900236. Другие ученые, изучавшие действие нового наркотического препарата на рецепторы мозга CB1 и CB2, подтвердили примерно пятикратное превосходство JWH-018 над стандартным тетрагидроканнабинолом (ТГК) при употреблении его людьми и животными. Эффективная доза при курении составляет от 0.5 до 3 мг, при пероральном приеме – от 3 до 10 мг. При этом установлено, что последствия передозировки JWH-018 менее пагубные, чем у той же марихуаны или другого синтетического каннабинола, HU-210.

Психотропные эффекты синтетического каннабинола JWH-018 очень похожи на ТГК как по общему характеру, так и по времени действия: примерно 3…5 часов. По сравнению с еще одним химическим аналогом каннабинола, CP-55940, который уже применяется продвинутыми курильщиками и имеет длительность действия 10…18 часов, это отмечается как плюс. Из отличий от ТГК из конопли отмечается, что психоделические эффекты при курении JWH-018 наступают незамедлительно, в то время, как у ТГК они проявляются в полной мере только через 10…15 минут. Это связано с тем, что при поступлении в организм вещество не метаболизируется, в то время, как тетрагидроканнабинолу требуется некоторое время, чтобы в организме курильщика частично превратиться в 11-гидрокси-тетрагидроканнабинол, который более психоактивен. И самое главное: каннабиноид JWH-018 не регистрируестя ни одним стандартным тестом на марихуану! В настоящее время вещество легально во всех странах мира.

Растительные компоненты курительных смесей

К примеру, курительная смесь Spice Gold и Spice Diamond включает в себя Baybean, Blue Lotus, Lion’s Tail, Lousewort, Indian Warrior, Dwarf Scullcap, Maconha Brava, Pink Lotus, Marshmallow, Red Clover, Rose, Siberian Motherwort, Vanilla, and Honey. А микс для курения ZoHai SX Hydro состоит из Nymphaea caerulea (голубой лотос), Zornia diphylla, Canavalia rosea, Leonotis leonorus, Leonotis sibiricus, Pedicularis densiflora, Scutellaria nana. Смесь для курения Chillin XXX содержит Rosa centifolia, Horminium Pyrenaicum, Ruta graveolens, Styrax benzoin, Turnera aphrodisiaca. Все эти компоненты обладают очень слабо выраженной психоактивностью и ни вместе, ни сами по себе не могут оказывать заметного психотропного влияния при курении.

Интересно отметить, что психоактивное вещество JWH-018 массово реализуется многими китайскими химическими компаниями. А вот купить его в каком-либо другом регионе проблематично. По всей видимости, именно из Китая синтетический каннабиноид JWH-018 и поступает в ирландскую компанию The Psyche Deli, где принимает форму курительных миксов и затем реализуется по всему миру.

Легальность курительных миксов Spice и других

Скандальное открытие немецких исследователей вызвало большой резонанс как среди любителей накуриться легальным полу-наркотиком, так и среди властей, которые реагируют очень оперативно. В частности, по постановлению Министерства здравоохранения Австрии, с 18 декабря 2008 года в стране введен запрет на продажу, распространение и курение легкого наркотика «Спайс», который пользуется популярностью благодаря производимому галлюциногенному эффекту. Spice продается на законных основаниях в ряде стран, однако в Австрии эта курительная смесь будет исключена из продажи, поскольку в ней обнаружено вещество, похожее на каннабис – JWH-018. Несмотря на то, что последствия употребления этого вещества еще не известны, считается, что принимать его весьма равносильно употреблению наркотиков.

Справка:

Вещество JWH-018 (1-pentyl-3-naphthoylindole) – одно из многих среди сотен других в серии JWH-xxx, разработанных в последние годы химиком John W. Huffman (откуда и пошло название – JWH) в научной лаборатории университета в Клемсоне, США. Первичной задачей ученого были синтезы аналогов ТГК (THC), активного компонента марихуаны. На JWH-018 получены американские патенты 7241799 и 6900236. Другие ученые, изучавшие действие нового наркотического препарата на рецепторы мозга CB1 и CB2, подтвердили примерно пятикратное превосходство JWH-018 над стандартным тетрагидроканнабинолом (ТГК) при употреблении его людьми и животными. Эффективная доза при курении составляет от 0.5 до 3 мг, при пероральном приеме – от 3 до 10 мг. При этом установлено, что последствия передозировки JWH-018 менее пагубные, чем у той же марихуаны или другого синтетического каннабинола, HU-210.

Психотропные эффекты синтетического каннабинола JWH-018 очень похожи на ТГК как по общему характеру, так и по времени действия: примерно 3…5 часов. По сравнению с еще одним химическим аналогом каннабинола, CP-55940, который уже применяется продвинутыми курильщиками и имеет длительность действия 10…18 часов, это отмечается как плюс. Из отличий от ТГК из конопли отмечается, что психоделические эффекты при курении JWH-018 наступают незамедлительно, в то время, как у ТГК они проявляются в полной мере только через 10…15 минут. Это связано с тем, что при поступлении в организм вещество не метаболизируется, в то время, как тетрагидроканнабинолу требуется некоторое время, чтобы в организме курильщика частично превратиться в 11-гидрокси-тетрагидроканнабинол, который более психоактивен. И самое главное: каннабиноид JWH-018 не регистрируестя ни одним стандартным тестом на марихуану! В настоящее время вещество легально во всех странах мира.

Глава Наркоконтроля Виктор Иванов сообщил, что ежегодно в России распространяется примерно 7 млрд доз героина. Фото: Колыбалов Аркадий

Около 50 тонн наркотиков было изъято российскими наркополицейскими и сотрудниками других правоохранительных органов за год. Об этом сообщил вчера глава наркоконтроля Виктор Иванов.

- Это на 20 процентов больше, чем за предыдущий год. Кроме того, увеличилось и число изъятий оптовых поставок. Помимо этого 4,5 тысячи наркопритонов прекратили свое существование, – сообщил главный наркополицейский страны.

Иванов также отметил, что по-прежнему основная угроза здоровью россиян исходит от поставок афганского героина, который чуть ли не беспрепятственно проникает через прозрачные границы со странами Центральной Азии. По данным наркоконтроля, в России наркобароны ежегодно распространяют примерно семь миллиардов доз этого зелья, что составляет свыше 90 процентов объема "черного рынка" дури.

Глава наркоконтроля также прокомментировал новое постановление правительства о запрете распространения компонентов так называемых курительных смесей, которое приняло уже угрожающий характер.

- Будем работать по курительным смесям так же, как мы работаем по героину, синтетическим и другим наркотикам. Хотел бы подчеркнуть, что за реализацию курительных смесей, которые содержат запрещенные к распространению вещества, грозит уголовное преследование. Мы займемся этой темой серьезно, – заявил Иванов.

Напомним, медики и правоохранители уже давно бьют тревогу по поводу употребления подобных смесей. В последнее время участились случаи массового отравления подростков. В 20 регионах употребление и распространение этих смесей особенно критично, рекорды бьют Приволжский и Уральский федеральные округа.

Иванов подчеркнул, что только полицейскими методами проблему наркомании и распространения наркотиков не решить, нужны усилия всего общества. "Мы вместе с вами делаем одно большое дело, – сказал Иванов, обращаясь к прессе. – Именно журналисты находятся в авангарде антинаркотического фронта. Для нас СМИ, способные серьезно анализировать проблемы наркомании, – незаменимые наши помощники".

В постановлении кабинета министров список наркотических средств и психотропных веществ, оборот которых в России запрещен, дополняется некоторыми новыми наименованиями.

В частности, теперь запрещен оборот "Листа шалфея предсказателей", "Сальвинорина А", "Семян розы гавайской", "Цветка и листьев голубого лотоса". Оборот этих же веществ запрещен соответствующим постановлением для распространения в крупном и особо крупном размере. Кроме того, растения, содержащие указанные вещества, запрещено культивировать.

По информации медиков, в шалфее предсказателей есть сильнодействующее галлюциногенное вещество, близкое по свойствам к полусинтетическому ЛСД. В лепестках и листьях голубого лотоса содержится вещество, обладающее амфетаминным действием. Психотропные свойства есть и у гавайской розы.

Опубликовано 14 января 2010 г.

Вступает в силу: 22 января 2010 г.
Правительство Российской Федерации постановляет:

Утвердить прилагаемые изменения, которые вносятся в постановления Правительства Российской Федерации по вопросам, связанным с оборотом наркотических средств.

Председатель Правительства Российской Федерации В. Путин

1. В списке наркотических средств и психотропных веществ, оборот которых в Российской Федерации запрещен в соответствии с законодательством Российской Федерации и международными договорами Российской Федерации (список I), перечня наркотических средств, психотропных веществ и их прекурсоров, подлежащих контролю в Российской Федерации, утвержденного постановлением Правительства Российской Федерации от 30 июня 1998 г. N 681 (Собрание законодательства Российской Федерации, 1998, N 27, ст. 3198; 2004, N 8, ст. 663; N 47, ст. 4666; 2006, N 29, ст. 3253):

Список изменений.

ДЕСЯТИДНЕВНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ ОСОЗНАННЫХ СНОВ

   В течение трех последующих дней вы начнете все глубже погружаться в подсознание, пока не научитесь вызывать образы столь же яркие и живые, как и во сне.
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ: НОВЫЕ СОСТОЯНИЯ
   В первый день вы освоите технику бодрствующего раслабления, после погружения в которое тело становится глубоко расслабленным, а сознание сохраняет четкость восприятия. Мысленно вы останетесь полностью бодрствующими, и одновременно раслабитесь настолько, что в физическом смысле фактически заснете. В ходе этого процесса следует научиться проникать в сны, не теряя контроля над сознанием.
   Прежде чем приступить к упражнению, прочтите, пожалуйста, заранее все инструкции, относящиеся к первому дню. Если есть возможность, попросите кого-нибудь помочь вам освоить упражнение по расслаблению, описанное ниже. Если это не представляется возможным, запишите на магнитофон свой голос, читающий нужные инструкции. (Если, однако, в первый раз вам ктото помогал, то запишите и его голос, чтобы можно было воспользоваться записью в дальнейшем). Кто бы ни читал инструкции, не забудьте сделать в обозначенных местах паузы на одну-две секунды.
   Для начала найдите уединенное и удобное для вас место, где можно лечь. Затем включите запись или попросите помощника медленно и негромко прочитать инструкции шаг за шагом, в точности так, как они приведены:
   "Сделайте глубокий вдох, медленно выдохните, напрягите мышцы, потом резко расслабьтесь. Теперь представьте, что теплые потоки мысленной энергии очень медленно поднимаются вверх от пяток к лодыжкам.
   Ощутите, как ваши ноги постепенно согреваются и раслабляются, когда через них проходят теплые волны. (пауза) Представьте, как эти волны продолжают подниматься по икрам (пауза), минуют колени (пауза), затем по бедрам (пауза), по ягодицам (пауза), доходят до поясницы и нижней части живота (пауза). Продвигайтесь очень медленно, дайте время каждой группе мускулов раслабиться, и лишь потом позволяйте теплому потоку передвигаться в следующий участок тела (пауза). Ощутите, как мускулы ваших ног становятся тяжелыми, теплыми и расслабленными, как они словно утопают в кресле или диване, на котором вы лежите (пауза). Когда вы почувствуете, что ноги полностью раслабились, представьте, как теплые волны движутся по часовой стрелке вокруг живота (пауза), вверх вдоль позвоночника (пауза), и через переднюю часть торса в грудную клетку (пауза) и плечи. Ощутите, как пропадает напряженность в мускулах живота и поясницы, когда сквозь них проходят теплые волны (пауза). Пусть вместе с ними ваше тело охватит ощущение спокойствия и полного благополучия (пауза).
   Когда нижняя часть теда раслабится (пауза), представьте, как потоки начинают струиться вверх вдоль ребер и плеч (пауза), расслабляя и согревая верхнюю половину тела (пауза). Спина и грудь становятся полностью теплыми и раслабленными (пауза). Представьте, как потоки изгибаются, начинают двигаться вниз вдоль рук к кончикам пальцев (пауза), делают поворот в пальцах и кистях рук и снова начинают двигаться вверх (пауза), проходят сквозь руки и шею (пауза) и достигают макушки (пауза).
   Воображаемые потоки проходят по мышцам лица и шеи, они раслабляются и согреваются (пауза). Представьте далее, как потоки начинают выходить из макушки (пауза), и от этого по всему вашему телу растекается приятное тепло (пауза), тяжесть (пауза) и расслабленность (пауза). Вы медленно утопаете в кресле или диване, на котором лежите."
   Приобретя опыт, вы сможете погружаться в состояние бодрствующего расслабления все быстрее и быстрее, и для этого даже больше не потребуется вслушиваться в инструкции. Для первого дня, однако, достаточно будет просто попроактиковаться в достижении этого состояния, сохраняя при этом полный контроль над своими мыслями. Пусть на это уйдет столько времени, сколько вам потребуется, чтобы с удобством достичь этого состояния.
   Как только вам удастся войти в бодрствующее расслабление, сохраните его на 20-30 минут, а затем постепенно вернитесь к нормальному бодрствованию. Этого можно достичь, просто пошевеливая пальцами рук и ног, или открыв глаза и концентрируясь на окружающих вас предметах.

ДЕНЬ ВТОРОЙ: ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА ЭКРАНЕ

   Во второй день вы на шаг приблизитесь к достижению состояния высокой ясности. Занятие в этот день следует начинать минимум за три часа до того времени, когда вы обычно ложитесь спать. В этом случае меньше вероятность, что вы заснете, выполняя наши инструкции. Для начала найдите уединенное место, где вас не потревожат, когла вы ляжете и расслабитесь. В этой комнате вы должны иметь возможность включить телевизор с негромко настроенным звуком. В идеале к телевизору желательно подключить видеомагнитофон, но это вовсе не обязательно.
   Главное в другом – чтобы телевизор или видео были настроены на показ программы мультфильмов или фильма о природе длительностью не менее часа. Выбор материала полностью зависит от вас, важно лишь, чтобы он не прерывался рекламой, однако мы весьма рекомендуем программу, насыщенную сюрреалистическими образами, который зачастую появляются во сне.
   Когда подходящий материал выбран, погасите свет и включите программу, сделав звук негромким, но четким. полезно будет также уменьшить яркость телевизора, насколько это будет возможно без чрезмерного затенения изображения. Найдите удобное место, с которого можно смотреть на экран, не утомляя мышцы шеи. Расслабьтесь и спокойно смотрите на экран не менее получаса. Представьте, что и вы тоже существуете в той реальности, в которой обитают персонажи на экране, и пусть видимые на экране образы овладеют вашим вниманием как можно глубже.
   Когда пройдет примерно 30 минут, перевернитесь на спину, закройте глаза и продолжайте вслушиваться в звуковой фон видеопрограммы. Пусть ваше изображение дополнит услышанные звуки образами.
   Проделывая все это, сделайте глубокий вдох, напрягите мышцы и резко расслабьтесь. Продолжая вслушиваться в звуковой фон и вглядываться в воображаемые образы, представьте, как теплые потоки ментальной энергии начинают очень медленно подниматься от пяток к лодыжкам. затем войдите в состояние бодрствующего расслабления, как и накануне.
   Расслабляясь все больше и больше, направляйте свои мысли на ментальные образы, вызванные телепрограммой, которую вы смотрели. Эти образы могут быть инициированы воспоминаниями об увиденной программе и ее все еще продолжающимся звуковым сопровождением. Вскоре вы, вероятно, обнаружите, что эти образы словно бы начали спонтанную самостоятельную жизнь, все более теряя связь со внешними звуками в комнате, и все более приобретая ее по отношению к вашим внутренним развивающимся процессам. Не старайтесь все это ускорить, пусть все движется само по себе. Одновременно старайтесь по возможности осознанно обозревать ваши внутренние образы, не теряя ясности ума. Этого можно достичь, специально переключая внимание на доносящиеся от телевизора звуки, едва вы начнете ощущать, что вами овладевает сонливость. Проделав это, скажите себе, что вы осознанно бодрствуете и наблюдаете за воздействием внешних звуков на ваши мысли.
   Сейчас, когда вы только учитесь, вам не следует пытаться заснуть. Наоборот, вы должны постараться достичь глубокой стадии бодрствующего расслабления. Если вы случайно поймаете себя на том, что начинаете засыпать во время упражнения. не волнуйтесь. Как только вы почувствуете, что к вам вернулась ясность ума, продолжайте упражнение с того места, на котором вы остановились.
   Через 30-45 минут закончите упражнение, постепенно все более сосредотачивая внимание на звуках, доносящихся из телевизора и на вашем физическом присутствии в той обстановке, что вас окружает.
   Перед тем, как пойти спать, спокойно посмотрите некоторое время телепрограмму того же типа, что вы использовали в первой части этого упражнения. Затем вновь войдите в состояние бодрствующего расслабления, но на этот раз разрешите себе заснуть.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ: ВЫСОКАЯ ЯСНОСТЬ

   На третий день вы продвинетесь еще на шаг вперед и постепенно подойдете к порогу высокой ясности. Ваша цель на сегодня: вызвать так называемые гипнагогические образы – яркие, но осознанные мысленные картины, возникающие на границе между бодрствованием и сном. Вы должны будете научиться последовать вслед за гипнагогическими образами в ясный сон. Сегодняшнее занятие начните за час до обычного времени отхода ко сну. Это позволит вам полностью выполнить упражнение и сразу после него заснуть. Как и раньше, найдите помещение, в котором вы сможете расслабиться и затем без помех уснуть. Включите снова подходящую телевизионную или видеопрограмму при низкой громкости и яркости. Длительность ее должна быть не менее часа, а эпизоды обязательно отличаться от тех, что были накануне. Рекомендуем также, если это возможно, устроить так, чтобы телевизор выключили после того, как вы заснете. Если вы пользовались видео, то все просто – аппарат автоматически отключится, когда кончится лента. Если же у вас будет обычный телевизор, то подключите его через подходящий таймер, который выключит его через заданное время. В конце концов. можно попросить кого-нибудь тихо зайти в комнату и выключить телевизор в оговоренное время.
   Разрешив эту проблему, ложитесь и начинайте вникать в образы выбранной программы. Примерно через полчаса повернитесь на спину и закройте глаза. Продолжайте вслушиваться в звуковое сопровождение, дополняя его собственными мысленными образами. проделывая это, постепенно войдите в состояние бодрствующего расслабления.
   Расслабляясь все больше, сфокусируйтесь на своих мысленных образах, одновременно стараясь как можно больше сохранять контроль над сознанием. позвольте образам становиться по возможности все более спонтанным, и вслушивайтесь в звуковой фон телевизора, чтобы создать новые образы, если предыдущие ослабеют. Пусть мысленные образы все больше и больше перекрываются и взаимодействуют друг с другом, пока постепенно не заживут самостоятельной жизнью. Чем дальше, тем больше они станут спонтанными или гипнагогическими по своей сути. Почувствовав, что начинаете терять контроль над сознанием, вслушайтесь чуть внимательнее в звук телевизора и скажите себе: "Я проникаю в сон". И опять, чем более непроизвольными и яркими начнут становиться мысленные образы, тем больше вероятность того, что вы скользнете непосредственно в сон, не потеряв контроля над сознанием.
   Усвойте, пожалуйста, что для большинства людей это не такой уж легкий процесс. Наш опыт показывает, что большая часть людей, успешно достигших состояния высокой ясности, добилась этого лишь длительными тренировками. И если вы не смогли немедленно перейти в ясный сон, то для успеха достаточно будет учиться и тренироваться в освоении базовой методики.
   Если же вам повезло, и прямо на этом занятии вы перешли в состояние высокой ясности, мы советуем вам просто пассивно наблюдать за сном, никоим образом не пытаясь воздействовать на его образы. Нельзя объять необъятное, по крайней мере сразу.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ: ВЕТРЫ ПЕРЕМЕН

   Сегодня вы продолжите исследовать возможности высокой ясности, постепенно обучаясь управлять деталями осознанных снов. Начните с выбора новой теле- или видеопрограммы длительностью не менее часа. Приступите к упражнению за час до сна и проводите его в комнате, где сможете проспать без помех до утра. Посмотрите выбранную программу примерно полчаса, вживаясь в ее образы, затем повернитесь на спину, закройте глаза и войдите в состояние бодрствующего расслабления, одновременно сосредотачиваясь на звуковом сопровождении программы.
   Постепенно расслабляясь, добивайтесь сохранения контроля над сознанием, пока образы в вашем мозгу не начнут становиться все более спонтанными и не перейдут в гипнагогические. После этого сделайте все возможное, чтобы прямо и осознанно последовать вслед за ними в сон высокой ясности.
   Как только вы почувствуете, что вам это удалось, изучите текущий сценарий сна. Напомните себе, что каждая деталь вашего сна является продуктом деятельности вашего подсознания, воспоминаний и воображения. Действительно, ведь вы создаете не только наиболее общие аспекты настроения сна, но и самые мелкие и специфичные его детали, от архитектуры конкретного здания во сне до числа книг на книжной полке.
   Наблюдая за сном, обратите особое внимание на погоду. Велика вероятность того, что в этом сне, как и в большинстве из них, погода – это нечто такое, что воспринимается как само собой разумеющееся. Но имейте, однако, в виду, что погода во сне почти наверняка будет символическим отражением вашего текущего настроения. Яркий солнечный весенний день может означать, например, сильные внутренние надежды и ожидания, а затянутое облаками небо – опасность подвергнуться нападению.
   Итак, обратив внимание на погоду, сосредоточьте всю свою энергию на ее сознательном изменении. К примеру, если вы оказались на природе в жаркий летний полдень, постарайтесь сделать так, чтобы пошел снег. Если вы затерялись среди воображаемой пустыни, попробуйте устроить проливной дождь. Даже если во сне вы находитесь в доме, ничто, кроме границ вашего воображения не помешает впустить прямо в комнату грозу с громом и молниями. И даже если вы оказались под водой, кто помешает вам насладиться легким весенним ветерком?
   Сознательно изменив погоду во сне высокой ясности, заметьте, как новый климат отражает и воздействует на ваше текущее настроение. Влияя подобным образом на погоду, вы сделаете важный шаг к самостоятельному воздействию на более широкие аспекты осознанных снов. Вы также научитесь простому методу достижения, говоря символически, скрытой атмосферы вашего психологического состояния. Возможно, самым важным станет то, что вы сможете использовать эту технику для осознанного воздействия на ваше настроение во сне. Можно вызвать грозу, выразив тем самым гнев, или же успокоиться, создав во сне легкий дождик. Вы даже сможете простимулировать свой потенциал к самоизлечению, приняв со сне целительную солнечную ванну, или же выжечь из себя простуду в пламени вулкана.
   Не забудьте в дальнейшем записывать все свои сны высокой ясности, обращая особое внимание на погоду. Особенно отметьте взаимосвязь между погодой во сне и вашим настроением.
   Запомните также, что изменение обстановки в осознанном сне требует практики. Поначалу подобные попытки могут даже прервать сон. Если такое случится, продолжайте мысленно изменять погоду, одновременно снова погружаясь в сон высокой ясности.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ: ЗЫБУЧИЕ ПЕСКИ

   Сегодня вы должны научиться вызывать гипнагогические образы без помощи негромко звучащего телевизора. Для начала ложитесь в постель, перевернитесь на спину и войдите в состояние бодрствующего расслабления. На этот раз, однако, телевизор не включайте. Поскольку вслед за окончанием упражнения вам опять предстоит уснуть, начните его за час до отхода ко сну. Сегодня, взамен звуков от телевизора, сфокусируйте внимание на любом появившемся гипнагогическом образе.
   В большинстве случаев эти образы начнут появляться спонтанно, без вашей сознательной помощи. Если этого не случится вскоре после того, как вы закроете глаза, можете себе помочь, припоминая какие-нибудь случайные события прошедшего дня. Подумайте о чем-нибудь интересном, случившемся днем, и пусть несколько подобных событий начнут сюрреалистически переплетаться в вашем сознании. Допустим, у куриной ножки, что вы съели за обедом, вдруг появляются рот и глаза и она начинает переговариваться с радиоприемником.
   Почувствовав себя достаточно расслабленным, дайте себе разрешение погрузиться в ясный сон. Контролируйте свое сознание, наблюдая за гипнагогическими образами, и постарайтесь последовать вслед за ними в сон высокой ясности.
   Оказавшись во сне высокой ясности, внимательно присмотритесь к тому, что вас окружает во сне, обратив особое внимание на погоду. Затем вообразите другое место, полностью противоположное тому, где вы сейчас находитесь. Например, если вы во сне оказались на городской улице, можете попробовать представить себя на лесной просеке.
   Представив или подобрав другое место, сконцентрируйтесь на трансформации исходной обстановки сна на новую. Закрыв глаза, вообразите новую обстановку как можно ярче. Со временем вам следует научиться как бы растворять старую обстановку, а сквозь нее одновременно должна проступать новая. Продолжайте тренироваться, пока вам не удастся добиться хотя бы одной четкой смены обстановки во сне высокой ясности простым усилием воли.
   Если видимые во сне образы перестанут двигаться во время перемены сцены, все равно продолжайте упражнение мысленно. Обязательно записывайте содержание любого увиденного сна высокой ясности, особо отмечая изменения в погоде и местонахождении. Поразмышляйте над возможным психологическим и символическим значением сценариев ваших снов и запишите свои предположения.

ДЕНЬ ШЕСТОЙ: МЕНЯЕМСЯ МЕСТАМИ

   Этой ночью мы начнем обмениваться местами с персонажами ваших снов в надежде получить прямые намеки на смысл их присутствия в ваших снах высокой ясности.
   Как и ранее, начните со вхождения в состояние бодрствующего расслабления и далее в сон высокой ясности. Оказавшись в осознанном сне, обратите особое внимание на окружающие вас персонажи. Если случится, что в начале сна вы оказались в одиночестве, отправляйтесь на прогулку, поплывите или полетите куда-нибудь, пока не окажетесь в компании других живых существ. Кем бы они ни оказались, нет никаких сомнений, что их присутствие является функцией созидательного процесса вашего подсознания. Как давно уже отмечают исследователи снов, любой персонаж, появившийся в вашем сне – пусть даже это те, с кем вы ежедневно встречаетесь – выражает некий аспект вашего внутреннего "я". Говоря проще, именно вы играете роль каждого из персонажей ваших снов. Следовательно, в вашей власти сознательно поменяться перспективами с любым из них.
   Для сегодняшнего упражнения выберите один из интересных для вас персонажей сна и попробуйте представить, как все то, что вы увидели и пережили во сне, может выглядеть с точки зрения этого персонажа. Вообразите, что вы на самом деле поменялись с ним местами и теперь смотрите его глазами на то персонаж, роль которого вы только что играли во сне высокой ясности. Что скажет ваше новое "я" вашему старому "я" по поводу сценария, с которым вы только что экспериментировали? Как изменятся ваши чувства по отношению к себе и всему сну, когда вы воспримете точку зрения другого персонажа?
   Продолжайте практиковаться, пока вам не удастся хотя бы одна перемена ролей во время сна высокой ясности. затем можете потренироваться или в сознательной смене перспектив и принятии ролей других персонажей сна, или же завершите весь сон в роли другого персонажа. Можете также решить вернуться в собственное "я", прихватив с собой всю информацию, приобретенную в ходе обращения ролей.
   Если в середине упражнения вы почувствуете, что возвращаетесь к нормальному сознанию, мысленно завершите хотя бы одну перемену ролей.
   Не забудьте записать все сны, в которых вы менялись ролями, обратив особое внимание на ту информацию, которую, возможно, смогли приобрести, обмениваясь ролями с различными персонажами ваших снов.

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ: ВАШ ЛИЧНЫЙ ПСИХОТЕРАПЕВТ

   Сегодня вы получите во сне доступ к скрытым запасам энергии, мудрости и жизненного опыта
   Некоторые из нас платят психотерапевтам тысячи долларов в год лишь ради того, чтобы прояснить свои мысли, расположив в надлежащем порядке то, что в наиболее глубоко скрытых областях нашего сознания нам уже известно. На седьмой день вы научитесь, находясь в осознанном сне, призывать к себе на помощь мудрость психотерапевта. Пробудив этого личного проводника по миру снов, вы получите доступ к информации, запрятанной в отдаленнейших уголках вашего подсознания.
   Готовясь к этому упражнению, проведите день, размышляя о своих взаимоотношениях с миром. как вы общаетесь с остальными людьми? Влияет ли окружающее на ваше настроение? Как вы реагируете на различные типы погоды, уличное движение, музыку, разговоры и шум? Что вы думаете о своей жизни и о себе? Способны ли четко различать приливы и отливы настроения в течение дня?
   Выкроив днем немного времени, найдите спокойное место, где вы сможете посидеть и поразмышлять о своей жизни. В какой точке жизненного пути вы сейчас находитесь, особенно если сравнить ее с детскими фантазиями? Есть ли какие-нибудь повторяющиеся идеи или темы, которые руководили вашими поступками, когда вы стали старше? Существуют ли психологические блоки или другие обстоятельства, помешавшие вам достичь того, о чем вы мечтали? Пусть ваши мысли текут свободно и естественно.
   Теперь представьте, как бы вам понравилось иметь собственного исповедника и терапевта, который полностью понимает ваши сокровенные мысли и чувства и способен также дать замечательные советы по преодолению грядущих трудностей. Вообразите как можно подробнее его облик, как мог бы выглядеть такой терапевт? Будет ли это мудрая пожилая женщина с пышными седыми волосами, или средних лет мужчина в костюме-тройке, или крутой детектив из фильмов тридцатых годов, или огромный белый кролик? Будет ли он или она пользоваться духами, носить чемоданчик-дипломат, курить толстые сигары или же грызть морковку? Представьте, что вы сейчас сидите рядом со своим "терапевтом" и делитесь с ним или с ней сокровенными мыслями. Поразмышляйте так примерно полчаса, затем займитесь обычными делами.
   Следующую часть упражнения начните примерно за час до отхода ко сну. Соберите несколько предметов, символизирующих какие-нибудь важные аспекты вашей жизни. Ими могут быть, к примеру, ботиночки, которые вы носили в детстве, ваша детская фотография, диплом, старое любовное письмо, религиозный или духовнный символ. Отбирая подобные предметы, выберите и один такой, который напомнил бы вам о постигшей вас неудаче в личной жизни или карьере. Поместите все эти предметы на ночной столик или на стул возле кровати и неторопливо задумайтесь над смыслом каждого из них. Для создания нужной атмосферы можно негромко включить подходящую по настроению музыку.
   Когда вы будете готовы, ложитесь в постель и возьмите тетрадь, в которую записывали свои сны. Затем придумайте фразу, выражающую одну из общих проблем вашей текущей жизни, которая вас волнует. При этом не следует ограничиваться узкими проблемами, например, неудачно складывающимися отношениями с вашим приятелем Мелвином. Вместо этого обратите внимание на более крупную проблему, скажем, на неудачную в целом историю ваших сексуальных взаимоотношений с мужчинами или женщинами. Например, вместо того, чтобы написать "Люблю ли я вообще Мелвина?", напишите нечто вроде "Почему я вечно связываюсь с пустыми, эгоистичными, бесчувственными, невоспитанными и не стоящими доверия типами вроде Мелвина?". Затем выключите свет и войдите в состояние бодрствующего расслабления, а после этого попробуйте погрузиться в сон высокой ясности непосредственно из бодрствования.
   Советуем позволить вашему подсознанию обеспечить вас подходящим сценарием сна. Центр вашего внимания должен быть направлен на поиски сон-терапевта, который поможет вам советами и подскажет, как действовать после пробуждения. Попав вглубь сна высокой ясности, осмотритесь в поисках терапевта, облик которого вы создавали днем. Не волнуйтесь, если не обнаружите его сразу. Попутешествуйте по окружающей вас во сне обстановке тем способом, который больше всего подойдет – пешком, на машине, или даже можете полетать. продолжайте поиски, пока не отыщете персонаж, который вам нужен. Но помните, поскольку подсознание всегда добавляет что-то от себя, ваш сон-терапевт может выглядеть несколько иначе по сравнению с тем образом, который вы себе представляли.
   Обнаружив сон-терапевта, можете воспользоваться возможностью и спросить его совета о жизни в реальном мире. Поскольку ваш сон-терапевт является воплощением всех воспоминаний и жизненного опыта, хранящегося в сознании и подсознании, он, она или оно будут иметь доступ к наиболее интимным деталям вашей жизни. Следовательно, ваш сон-терапевт сможет дать вам удивительно прямой и откровенный совет о том, как вам следует себя вести. Проще говоря, ваше внутреннее "я" может лучше знать, что для вас хорошо, чем ваше сознательное "я" пожелает или будет в состоянии признать. Встретившись со внутренним "я" в форме личного терапевта или гида по снам высокой ясности, вы можете получить реальную выгоду от скрытой мудрости вашего подсознания. Чем чаще вы будете тренироваться в этом упражнении, тем более глубокими станут ваши озарения.
   Пожалуйста, не волнуйтесь и не расстраивайтесь, если не встретите своего сон-терапевта в первый же раз, когда будете проделывать это упражнение. Существует вероятность, что сон, в котором вы уже находитесь, отражает ваши подсознательные мысли и чувства по поводу забот, на которых вы сосредотачивались днем. продолжая практиковаться, вы со временем встретите своего сон-терапевта. Никто не мешает вам создать и целую компанию терапевтов для каждой из разновидности снов высокой ясности. Но запомните, что подобные упражнения ни в коем случае не могут заменить общение с настоящим психотерапевтом и все то, что он вам посоветует.

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ: ВАШ ЛИЧНЫЙ ЦЕЛИТЕЛЬ

   Сегодня мы расширим возможности техники вызова сон-терапевта для создания образа личного сон-целителя, который поможет вам усилить иммунные возможности организма.
   Проснувшись утром, прислушайтесь к тому, как вы себя чувствуете сразу после пробуждения. Полны ли вы энергии, готовы ли вы прыгнуть под душ и бодро оправиться на работу? Или чувствуете себя как олень, который быстро теряет силы из-за того, что в него выстрелили ампулой с транквилизатором? Нужно ли вам выпить литр крепкого кофе, чтобы прийти в себя и начать что-то делать? Или утреннего солнца и стакана охлажденного сока вам достаточно для бодрости и ясного ума?
   Обратите внимание на то, как вы относитесь к своему организму в течение дня. Возможно, вы сознательно избегаете даже малейших физических усилий и набиваете желудок калорийной пищей. Курите ли вы? Или сидите на макробиотической диете, вечерами не вылезаете из спортзала, занимаетесь аэробикой или накачиваете мышцы? Короче, как вы относитесь к своему телу? Как это отношение отражается на вашем питании, одежде и общем уровне физической активности?
   Как и при последнем упражнении, найдите спокойное место, где вы сможете днем расслабиться на полчаса, и подумайте над текущим состоянием вашего здоровья. Есть ли хронические проблемы со здоровьем, которые уже давно вас беспокоят? А может, чо-то начало волновать вас совсем недавно? Считаете ли вы себя в целом здоровым или относительно больным человеком? Пусть мысли о вашем физическом здоровье свободно приходят или уходят, не следует их слишком пристально анализировать.
   Теперь представьте, как хорошо было бы иметь личного целителя, который постоянно следил бы за вашим физическим здоровьем и помогал бы поддерживать организм в норме. Как мог бы такой целитель выглядеть? В облике шамана со всеми регалиями? Или как пожилой хирург в белом халате со стетоскопом? Представьте, как вы сидите рядом с воображаемым целителем и рассказываете ему историю вашего здоровья с самого детства. Продолжите эту часть упражнения не менее получаса, затем займитесь другими делами.
   Следующую часть упражнения начните примерно за час до отхода ко сну. Выберите предмет, символизирующий одну из важных проблем, связанных с текущим состоянием вашего физического здоровья. К примеру, положите рядом батон, символизирующий вашу обеспокоенность по поводу переедания (только не надо усугублять проблему, начав его есть!), или же старый ботинок или туфлю, символизирующий проблемы, связанные с ногами. Положите предмет возле кровати и спокойно вдумайтесь в его символическое значение. Для создания нужной атмосферы можно негромко включить подходящую музыку. Почувствовав, что вы готовы, ложитесь в постель и запишите на листке бумаги наиболее волнующую вас проблему, связанную со здоровьем, например "Как мне похудеть на 20 килограммов?" или "Что можно сделать с моими аллергиями?"
   Затем погасите свет и используйте технику бодрствующего расслабления для погружения в сон высокой ясности. Как только вы войдете в состояние бодрствующего расслабления, мысленно вызовите образ ранее выбранного предмета и вспомните фразу, которую только что записали. Общее направление мыслей должно быть направлено на состояние вашего тела.
   Оказавшись во сне высокой ясности, сосредоточьтесь на поисках сон-целителя примерно так, как вы накануне отыскивали сон-терапевта. Когда вам это в конце концов удастся, спросите его совета по поводу наиболее волнующих вас проблем.
   Запомните, что сон-целитель является символическим мостиком между вашим сознанием и подсознанием. Он, она или оно, следовательно, поможет вам установить связь с вашим глубинным "я" и спросить его совета о тех шагах, которые вам следует предпринять для улучшения вашего физического состояния.
   Если бы это упражнение годилось лишь для этого, сон-целитель оказался бы лишь очень специализированной версией сон-терапевта. На самом же деле реальный потенциал упражнения с сон-целителем начинается там, где кончается техника вызова сон-терапевта.
   Дабы испытать величайшую пользу, которую может принести сон-целитель, можете попросить его провести символический курс лечения какой-либо из волнующих вас проблем. Целитель может наложить руки на какую-нибудь часть вашего тела и снабдить ее "целебной энергией". Или же может предложить вам лекарство или лечебную процедуру, например, приведет вас на морской пляж, где вы сможете понежиться в целебных лучах послеполуденного солнца.
   В расширенной версии этого упражнения вы сами можете выступить в роли собственного целителя, непосредственно вырабатывая сценарий терапевтических снов. И действительно, все более многочисленные научные доказательства все сильнее указывают на то, что подобная созидательная визуализация оказывает мощное влияние на иммунную систему, помогая вам мобилизовать внутренние защитные силы организма и усиливая его физиологический отклик на болезнь. Наиболее четко эта концепция была показана в работе онколога Поля Симонтона и его жены Стефании, психотерапевта. Использование ментальных образов одновременно с традиционными методами лечения позволяет воздействовать на базовый уровень здоровья: число выздоровевших пациентов Симонтонов в консультационно-исследовательском Центре раковых заболеваний в Далласа оказалось вдвое выше, чем в среднем по стране.
   Для мобилизации защитных сил организма подобным способом, найдите для начала подходящий символ вашего заболевания или болезни и поместите его рядом в кроватью. К примеру, если вы страдаете от мигрени, можете изобразить ее симптомы в виде кривого, разросшегося сорняка. Можете попробовать отыскать подходящий сорняк на ближайшем поле или в парке. Прежде чем входить в сон высокой ясности напишите: "Сейчас я пересилю во сне мои головные боли", а затем сконцентрируйтесь на этой мысли, когда станете входить и удерживать состояние бодрствующего расслабления. Попав в сон высокой ясности, отыщите этот сорняк и уничтожьте его каким-либо способом – скажем, опрыскав химикатом, взорвав динамитом или изрубив на куски топором.
   И наоборот, вы можете просто использовать этот метод, чтобы обрушить на болезнь свою иммунную систему. Например, представьте защитные клетки организма в виде крошечных семян. Во сне высокой ясности вы можете затем придумать обстановку, в которой эти семена вырастут в пышные, здоровые растения.
   В любом случае, станете ли вы создавать образ сон-целителя или просто прибегнете к подходящим образам для улучшения своего здоровья, мы предупреждаем, что степень воздействия сон-целителя следует ограничивать рамками здравого смысла. Подобные упражнения никоим образом не могут заменить обычные медицинские или психотерапевтические методы лечения. Исцеление во сне, однако, поможет вам позитивно настроиться на подобное лечение, тем самым обеспечив дополнительную линию психологической защиты против болезни.
   Не волнуйтесь, если не встретите своего сон-целителя в первый же раз, когда станете проделывать это упражнение. Любой из снов, который вы увидите, наверняка обеспечит вас нужными советами и подсказками, извлеченными из вашего подсознания, и поможет вам приблизиться к физическому здоровью.

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ И ДЕСЯТЫЙ: К БОЛЕЕ ВЫСОКИМ УРОВНЯМ СОЗНАНИЯ

   Исследуя страну иллюзий, за фантасмагорическим занавесом сна вы столкнетесь с реальностью.
   Только что проснувшись, вы несколько мгновений испытываете поразительное чувство сдвига перспективы; в этот момент вы понимаете, что жизнь, которой вы только что жили – жизнь во сне – была всего лишь продуктом вашего воображения. В этот переходный период возвращение в мир бодрствования всегда кажется сходным с избавлением от иллюзии. Более того, как вы теперь должны понимать, пробуждение после сна высокой ясности может быть еще более поразительным. Это происходит потому, что осознание того, что вы спите, ничуть не ослабляет власти того персонажа, кем вы были во сне.
   В одном из наших самых любимых записанных снов спящий оказался в увеселительном парке рядом с огромной каруселью, возле которой была табличка "ЖИЗНЬ". Спящий занял место в передней кабинке карусели и подал билет оператору. – Готовы ехать? – спросил оператор. – Знаете, все это чертовски сильная иллюзия!
   – Уверен, что справлюсь, – ответил спящий. – Я уже ездил на ней раньше. – После этого началась поездка. Сцена увеселительного парка расплылась и спящий обнаружил, что только что родился в другой реальности. За короткое время спящий увидел себя растущим, затем как он идет в школу, кончает ее, начинает карьеру, женится, живет с семьей, стареет и, наконец, умирает. Все эти события проходят примерно за 70-80 лет. Когда спящий в конце концов чувствует, что жизнь его покидает, он все громче начинает слышать звуки тормозящейся карусели. через мгновение он снова оказывается в увеселительном парке и снова смотрит на оператора, все еще сидя на карусели.
   – Ну, – спрашивает оператор, – как все прошло? Узнал что-нибудь?
   – Просто невероятно, – отвечает спящий, внезапно начиная сознавать, что переживает эту альтернативную реальность во сне. Теперь, полностью овладев сознанием и в надежде, что сон будет продолжаться, он протягивает оператору еще один билет. – На этот раз, – говорит он, – мне хотелось бы побыть кем-нибудь другим. Карусель раскручивается снова, и спящий немедленно просыпается. Стоит ли говорить, что после пробуждения спящий не мог не задуматься, вернулся ли в абсолютно достоверную реальность, или же просто переживает еще одну убедительную зрительную иллюзию.
   Спящий вернулся из этого сна каким-то образом измененным: в момент пробуждения в его мозгу что-то произошло и он испытал ощущение расширенного сознания. Иллюзорная природа его сна помогла ему понять нечто глубокое об иллюзорной природе его собственной жизни. Более того, спящий почувствовал, что изменилось само его отношение к концепции смерти. И действительно, он более, чем когда-либо раньше, увидел ее как часть более большой, космического масштаба схемы событий – как нечто такое, во что он смог в результате вникнуть. А самое важное, наверное, что он узнал в той личности, которой был во сне, глубоко и давно скрытую часть своего внутреннего "я".
   На девятый и десятый день вы начнете путешествие к более высоким уровням сознания. Вашей целью будет исследование того сдвига перспективы, который вы испытываете при пробуждении, превращаясь из воображаемого персонажа страны снов в самого себя. Проделывая это, вы сможете буквально перенести полученные во сне озарения в вашу повседневную жизнь, становясь более полноценной и уверенной в себе личностью.
   На девятый день выберите полчаса спокойного времени и поразмышляйте над тем, что подчеркивает вашу индивидуальность внешне. Носите ли вы большую широкополую шляпу? Или пользуетесь косметикой голубых тонов и носите темные очки? А может, всегда поливаете майонезом колбасу на бутерброде? Или же обклеили всю стену в комнате фотографиями любимых киноактеров? В чем бы ни выражались ваши хобби и странности, поразмышляйте над ними, а через полчаса переключите мысли на что-нибудь другое и займитесь обычными делами.
   Собираясь ложиться спать, напишите на листке бумаги: "Пусть в моих снах проявится мое самое глубоко скрытое "я"". Затем выключите свет, войдите в состояние бодрствующего расслабления и войдите в сон высокой ясности. Поняв, что вы спите, обратите особое внимание на те чувства, которые вы испытываете к той личности, чей облик вы приняли во сне. Спросите себя: "Кем же я сейчас стал?", и заметьте, как слегка сдвинется ваше ощущение самого себя, когда вы сосредоточитесь на ответе на этот вопрос. На этот раз, вместо попыток изменить элементы вашего сна ради простого удовольствия, позвольте вашему сонному "я" исследовать богатое деталями и разнообразное окружение, которое создало ваше подсознание. Видите проселочную дорогу? Пойдите по ней, не нужно превращать ее в автостраду. Если в пути вам встретится горная гряда, взберитесь на вершину или перелетите через нее чтобы посмотреть, что скрывается за ней. Если станете проходить мимо придорожного домика, не упустите возможности заглянуть в него. Если в нем живет колдунья, прислушайтесь к ее заклинаниями, и если сможете, расскажите о деталях вашей жизни в качестве персонажа сна.
   Запомните, что контроль над снами удается лучше всего тогда, когда он служит цели достижения новых открытий. Особенно эффективный – и очень успешный – путь к этому лежит не через изменение настроения, обстановки или характера сна, а через разрешение снам изменять самих себя. При этом их символическое значение может стать особенно ясным.
   Вы можете, например, повернуться лицом к образу Годзиллы, преследующему вас среди руин Токио, и спросить его любым подходящим к ситуации способом: "Кто ты или что ты, и где я, черт возьми, нахожусь?" Когда вы выразите эту мысль, образы ваших снов могут прямо на глазах измениться и принять такую форму, которая сделает их смысл ясным. Та же Годзилла, разрушающая Токио, может превратиться в образ вашей матери, сломавшей построенный вами домик из кубиков, когда вам было три года. По мере того, как образы в ваших снах начнут становиться все более ясными, вы поймете, что они олицетворяют вас самих, вашу работу, семью, и даже смерть, реальность или Бога.
   Перемещаясь по стране снов, напоминайте себе, что вы находитесь в середине вашей собственной, вами же вызванной иллюзии, и что за покровом сна существует гораздо более широкая реальность. Пусть вас не беспокоит, если переключение внимания на подобные мысли прервет какой-нибудь особо ясный сон, поскольку следующая часть упражнения предназначена для освоения как раз непосредственно в момент после пробуждения.
   Если вы заметите, что возвращаетесь к нормальному бодрствующему сознанию, повторите вопрос, который задавали себе во сне: "Кто же я сейчас?" Вспомните, как вы только что себя чувствовали во сне и сравните это с тем, что ощущаете в данный момент. Оглянитесь, обозрев повседневный мир, и спросите себя, не может ли существовать более широкая реальность – каким бы образом вы ни определили эту концепцию для самих себя – за пределами ваших обычных ощущений. Не является ли эта другая реальность более глубокой, более тонкой сущностью, которую вы просто не в состоянии ощутить во время бодрствования, подобно тому, как вы не в состоянии ощущать реальный мир во сне?
   На десятый день время от времени продолжайте спрашивать себя: "Кем же я на самом деле сейчас являюсь? Существует ли более широкая реальность за пределами моих повседневных ощущений?" Думайте также и о путешествии, которое вы совершили во сне накануне; особенно сосредоточьтесь на точном моменте перехода от сна к бодрствованию.
   Вы завершите все упражнения на десятый день, когда, если вам повезло, приобретете чувство трансцендентности и более глубокое понимание мира бодрствования. прежде чем лечь спать, поразмышляйте над тем, что может вам дать опыт трансцендентности: чувство сопричастности к чему-то более большому, чем ваше индивидуальное "я"; ощущение бесконечности времени, стирающее различие между прошлым, настоящим и будущим; чувство глубокой осмысленности, в пределах которого вас посетят озарения о природе реальности и бытия; религиозное озарение или же просто ощущение объективности по отношению к бренным заботам.
   Затем, непосредственно перед тем, как лечь спать, нарисуйте на листке бумаги картинку – любое, что подойдет под ваше настроение. Вспомните этот рисунок, когда будете входить в сон высокой ясности. Затем, путешествуя по богатому миру снов, не забудьте вспомнить то особое чувство трансцендентности. Таким образом вы сможете воззвать к мудрости вашего внутреннего "я", и оно одарит вас трансцендентным осознанным сном. Не забудьте отметить для себя, как сдвинулось чувство реальности в тот момент, когда вы проснулись, и тут же вообразите вселенную, которая могла бы скрываться за пределами ваших ощущений – если бы только можно было отодвинуть в сторону занавес ординарной реальности.

"Я должен, прежде чем умру, отыскать какой-нибудь способ высказать то наисущественное, что кроется во мне, – то, о чем прежде я никогда не упоминал; нечто такое, что нельзя назвать ни любовью, ни ненавистью, ни жалостью, ни презрением, но самим дыханьем жизни, неистовым и исходящим из невесть какой дали, привносящим в человеческую жизнь безбрежность и пугающую своим беспристрастием силу, не свойственную людям…"Бертран Рассел. Письмо Костанции Маллесон, 1918 г. (цитируется по кн. "Мое философское развитие", стр. 261.).
От издательства

Мы не считаем предосудительным посвятить третий том "Кембриджской истории ядерного века" новому изданию этого важного документа, автором которого является профессор Гилберт Остин, – произведения, известного под названием "Паразиты мозга". Эта книга, совершенно определенно, представляет собой разноплановый документ, составленный из различных работ, магнитофонных записей и стенограмм бесед с профессором Остином. Первое издание, в сравнении с настоящим составляющее по объему лишь половину, вышло в свет вскоре после исчезновения профессора Остина в 2007 году, – до того, как корабль "Паллада" был обнаружен космической экспедицией капитана Рамзея. В основу того издания легли заметки, составленные по просьбе полковника Спенсера, и магнитофонная запись, значащаяся в библиотеке Лондонского университета под индексом "12хм". Повторное издание, вышедшее в 2012 году, включало в себя запись интервью, застенографированного 12 января 2004 года Лесли Первисоном. Наряду с этим туда входил материал из двух статей, написанных Остином для журнала "Хисторикл ревью", и частично его предисловие к книге Карела Вайсмана "Размышление об истории".
Нынешнее издание, сохраняя прежний текст in toto <в полном объеме (лат.)>, включает и совершенно новый материал из так называемого "Каталога Мартинуса", много лет входившего в собственность г-жи Сильвии Остин и хранящегося теперь в Архиве Всемирной Истории. В сносках (в настоящем популярном издании в большинстве опущены) редакцией указаны источники, откуда заимствован тот или иной материал разделов. Помимо этого, здесь приводятся материалы из пока еще неопубликованных "Автобиографических заметок", написанных Остином в 2001 году.
Ни одно из изданий "Паразитов мозга" не может претендовать на звание исчерпывающе полного. В нашу цель входило скомпоновать материал таким образом, чтобы он представлял из себя логически связное повествование. В тех местах, где это было уместно, мы использовали дополнительно фрагменты из философских работ Остина; был привлечен также небольшой отрывок из предисловия к книге "Дань уважения Эдмунду Гуссерлю", изданной Остином и Райхом. Получившееся в результате повествование, по мнению редакции, является как бы подтверждением взглядов, изложенных в книге "Новый свет на загадку "Паллады". Однако считаем нужным оговориться: цель редакции была иной. Мы сделали попытку обобщить весь относящийся к делу материал и полагаем, что справедливость этого дерзкого решения проявит себя, когда Северо-Западный университет завершит подготовку к изданию "Полного собрания сочинений Гилберта Остина".

Г.С.,У.П., Колледж Сент-Генри,
Г. Кембридж, 2014 г.

(Нижеследующая часть приводится дословно с магнитофонной записи, сделанной доктором Остином за несколько месяцев до исчезновения. Подготовлено к печати Х.Ф.Спенсером) <Полковник Спенсер возглавляет Архив Всемирной Истории, где хранятся все работы доктора Остина.>.

       Версия для печати

Мистика:

Паразиты сознания
   

У такой замысловатой истории, каковой является эта, нет строгого начала. В равной степени не могу я последовать совету полковника Спенсера «начать сначала и так идти до конца«: история имеет привычку петлять. Самым разумным, пожалуй, будет своими словами рассказать о борьбе с паразитами мозга, а остальное оставить домысливать историкам. Если так, то для меня самого история начинается с 20 декабря 1994 года, в тот день, когда я возвратился домой с собрания Миддлсекского общества археологов, где выступал с лекцией о древних цивилизациях Малой Азии. Это был во всех отношениях живой и запоминающийся вечер. Ничто не доставляет такого удовольствия, как рассуждать на близкую твоему сердцу тему перед неподдельно внимательной аудиторией. А добавить к этому еще и обед, после которого нам подали отменный кларет восьмидесятых годов, то тогда сразу станет ясно, что, вставляя ключ в двери своей квартиры на Ковент Гарден, я находился в самом веселом и благостном расположении духа. С порога я заслышал звонок телекрана, но, пока подошел, звонки уже прекратились. Я посмотрел на запоминающее устройство – там значился хамистедский номер; я сразу понял, что это – от Карела Вайсмана. Времени было четверть двенадцатого, хотелось спать – я решил, что перезвоню ему утром; но, уже раздеваясь, с тем чтобы лечь в постель, как-то усовестился. Мы с Вайсманом были друзьями с самых давних пор, и он нередко будил меня среди ночи звонками с просьбой навести те или иные справки в Британском музее (я там бывал едва не каждое утро). И вот тут словно какой-то отдаленный сигнал тревоги вселил в меня беспокойство. Я, как был в домашнем халате, подошел к телекрану и набрал номер моего друга. На звонок долгое время никто не отвечал. Я уже собрался было вешать трубку, как тут на экране возникло лицо секретаря Вайемана. Он спросил: – Вы уже знаете новость? – Какую новость? – не понял я. – Доктор Вайсман умер. Я был настолько ошарашен, что невольно сел. В конце концов мне удалось кое-как совладать с мыслями, и я выдавил: – Откуда мне было об этом знать? – Об этом написано в вечерних газетах. Я объяснил ему, что только что вошел в дом. – А-а, тогда ясно, – сказал секретарь. – Я весь вечер пытаюсь до вас дозвониться. Вы не можете подъехать, прямо сейчас? – Но зачем? Я что, могу быть чем-то полезен? Что с миссис Вайсман, как она себя чувствует? – У нее шок. – Но отчего он умер? – Он покончил с собой, – ответил Баумгарт. Выражение лица у него при этом не изменилось. Помню, в течение нескольких секунд я молча смотрел на него, вытаращив глаза, после чего выкрикнул: – Что за ахинею вы несете?! Такого быть не может! – В этом нет ни малейшего сомнения. Прошу вас, приезжайте как можно скорее. Он потянулся к рычажку, собираясь отключить аппарат. Я завопил на него как в истерике: – Вы что, с ума меня свести хотите?! Говорите, что с ним произошло! – Он принял яд. Больше я вам, в сущности, ничего сообщить не могу. Но в письме у него сказано, чтобы мы немедленно вышли на вас. Так что приезжайте, очень вас прошу. Мы все здесь крайне измотаны. Я вызвал аэротакси и погрузился в какое-то дремотное оцепенение, тупо твердя про себя, что этого не может быть. Карела Вайсмана я знал тридцать лет, с тех еще пор, когда мы с ним были студентами Уппсалы. То был человек во всех отношениях замечательный: умнейший, чуткий, уживчивый, в высшей степени собранный и энергичный. Этого я не мог себе представить. Такой человек на самоубийство не пошел бы никогда. Да нет же, я великолепно сознавал, что с середины столетия число самоубийств в мире подскочило процентов на пятьдесят и что счеты с жизнью порой сводят люди, от которых подобного шага ожидаешь менее всего. Но услышать, что самоубийство совершил Карел Вайсман, для меня было все равно что услышать, что дважды два – пять. В характере у Карела не было ни атома самоуничтожения. С какой стороны ни возьми, это был, пожалуй, самый собранный, наименее подверженный хандре человек из всех, кого я знал. «А не убийство ли это?» – пришла в голову внезапная мысль. Не могло ли статься, что он погиб от руки какого-нибудь агента из Центральноазиатских Держав? Мне доводилось слышать и не такие вещи; политическое убийство во второй половине восьмидесятых обрело вид точной науки, а насильственная смерть Гаммельмана и Фуллера наглядно доказывала, что и такие донельзя засекреченные ученые не гарантированы в конечном итоге от расправы. Но Карел был психологом и, насколько мне известно, не был чем-либо связан с правительством. Основной доход ему составляла работа при одной из крупных промышленных корпораций, где он занимался разработкой антистрессовых методик для рабочих поточного производства, а также вопросами, связанными с общей производительностью. Когда аэротакси опустилось на крышу дома, Баумгарт уже ждал меня. Едва мы остались наедине, как я сразу же у него спросил: – Это не могло быть убийство? – Конечно, – ответил он, – и такую возможность нельзя сбрасывать со счетов, но я думаю, оснований думать об убийстве здесь нет. Сегодня в три часа дня он удалился к себе в кабинет, собираясь работать над рукописью; мне наказал никого не впускать. Окно у него было закрыто. Я следующие два часа провел за столом в приемной. В пять часов супруга понесла в кабинет чай и там наткнулась на мертвое тело. Он оставил письмо, написанное от руки. Яд размешал в стакане воды, воду набрал в туалете из-под крана. Через полчаса я уже лично убедился, что мой друг действительно наложил на себя руки. Единственно, что еще можно было предположить, это что его убил Баумгарт. Но уж в это-то поверить было никак нельзя. Баумгарт обладал сдержанностью и хладнокровием швейцарца, но все равно по нему было видно, что случившееся глубоко его потрясло и он находится на грани нервного срыва. Нет человека, который, содеяв подобное, мог бы при этом достаточно удачно разыграть непричастность. Кроме того, письмо было написано почерком Карела. С той поры как Помрой изобрел аппарат электронного сличения, подделка стала редчайшим из преступлений. Ту юдоль скорби я покинул в два часа ночи, ни с кем, кроме Баумгарта, не переговорив. От людей мне доводилось слышать, что лицо умершего от цианида ужасно. Таблетки, которые принял Вайсман, лишь сегодня утром были изъяты у какого-то больного-невротика. Письмо само по себе было странным. В нем не было ни одного горького слова о предстоящем самоуничтожении. Почерк был зыбким, но слова прописаны разборчиво. В письме оговаривалось, что из имущества должно отойти сыну, что – жене. Указывалось, что надлежит как можно скорее вызвать меня с тем, чтобы я распорядился рукописями его научных работ. Упоминалась причитающаяся мне за это денежная сумма, а также сумма, которая при необходимости должна была пойти на их публикацию. Мне была предоставлена ксерокопия письма (оригинал забрала полиция). В том, что это не подделка, я убедился почти сразу. На следующее утро электронный анализ подтвердил это окончательно. Да, письмо необычайно странное. Объемом в три страницы, и написано явно в спокойном состоянии. Но зачем он требовал, чтобы со мной связались немедленно? Может, ответ на это содержался в его рукописях? Баумгарт такой вариант уже предусмотрел и провел за изучением бумаг Вайсмана целый вечер. Он не нашел в них ничего, что могло бы как-то объяснить призыв Карела к спешке. Изрядная часть рукописей имела отношение к работе Вайсмана в «Англо-индийской компьютерной корпорации». Доступ к этим бумагам имели, естественно, и другие сотрудники исследовательского отдела этой фирмы. Остальные составляли различные работы по психологии экзистенциализма, психоаналитическому методу Маслова и так далее. Был еще почти законченный труд по применению галлюциногенных наркотиков. И вот в последней упомянутой работе я, похоже, и узрел намек на разгадку. Мы с Карелом, будучи студентами Уппсалы, часто и подолгу обсуждали между собой такие темы, как подоплека смерти, границы человеческого сознания и иже с ними. Я писал дипломную работу по древнеегипетской «Книге мертвых», название которой – Ру ну перт эм хру – в дословном переводе означает «Книга исхода ко дню». Меня интересовал сугубо символический образ пресловутой «темной ночи души»; опасностей, что подстерегают отрешенную от тела душу на ее долгом, длинною в ночь пути в Аментет, Царство мертвых. Но Карел настоял, чтобы я взялся еще изучать и тибетскую «Книгу мертвых», похожую на египетскую как вилка на бутылку, и сравнил бы оба эти текста. Любому, кто знаком с этими произведениями, разумеется, ясно, что тибетская книга не имеет ничего общего с манускриптом древних египтян. Я понимал, что сравнивать их – ненужная трата времени, изощрение в буквоедстве, и только. Но Карел, тем не менее, каким-то образом умудрился вызвать во мне интерес к тибетской книге, и мы с ним потом не раз засиживались допоздна, обсуждая ее содержание. Добыть в ту пору галлюциногенные наркотики было делом поистине немыслимым: после того как Олдос Хаксли написал книгу о том, как испытывал на себе мескалин, галлюциногены шли среди «кайфоманов» нарасхват. Но зато мы открыли для себя статью Рене Домаля, где тот описывал, как однажды провел подобные же опыты с эфиром. Домаль смачивал в эфире носовой платок, который подносил затем к носу. Когда сознание пропадало, рука у Домаля падала, и он быстро приходил в чувство. Домаль пытался живописать свои видения, навеянные эфирным наркозом, и его писания впечатляли нас и взбудораживали. В целом идеи Домаля совпадали с мыслями, которые вот уж столько раз декларировали мистики: хотя он, дескать, и находился «без сознания», будучи под эфирным наркозом, тем не менее у него возникало ощущение, что переживаемое им в минуты забвения было неизмеримо реальнее, чем то, что он испытывает, находясь в сознании. И вот мы с Карелом сошлись в мнении: как бы ни различались наши темпераменты во всем остальном – реальности нашей повседневной жизни присуща какая-то раздвоенность. Нам стал так понятен старик Чжуань-Цзы, изрекший когда-то, что ему приснилось, будто он бабочка, и чувствовал он это настолько явственно, что и не мог определить, то ли он Чжуань-Цзы, во сне мнящий себя бабочкой, то ли он бабочка, мнящая себя Чжуань-Цзы. На протяжении примерно месяца мы с Карелом усиленно «ставили опыты над сознанием». После рождественских праздников мы решили провести эксперимент: не спать трое суток, держась за счет черного кофе и сигар. Как результат, мы определенно почувствовали у себя небывалую интенсивность интеллектуального восприятия. Помнится, я тогда сказал: «Если бы мне все время так себя ощущать, никакая поэзия была бы не нужна: у меня сейчас видение куда острее, чем у любого поэта». Мы провели также эксперименты с эфиром и четыреххлористым углеродом, но мне они в целом показались менее интересными. Я совершенно явственно испытал чувство какого-то необычайно глубокого, пронизывающего озарения – такое доводится иной раз ощущать перед тем, как обрываешься в сон. Но ощущение было очень кратким, и я впоследствии ничего из него толком не запомнил. После эфира у меня сутками болела голова, и я решил, что с экспериментами пора заканчивать. Карел утверждал, что ощущение у него было якобы таким же, что и у Домаля – с небольшими расхождениями. Помнится, огромное значение он придавал наличию черных точек, расположенных рядами. Однако и Карел переносил последствия таких экспериментов весьма болезненно и тоже от них отказался. Позднее, став уже психологом-экспериментатором и имея возможность получать по требованию мескалин и лизергиновую кислоту, он несколько раз предлагал мне опробовать их действие. Но у меня к тому времени были уже другие интересы, и я отказался. А теперь я расскажу, что это были за «интересы». Эта длительная преамбула была мне необходима, чтобы объяснить, отчего, как мне кажется, я понял мотивы, побудившие Карела Вайсмана обратиться со своей последней просьбой ко мне: Я не психолог, я занимаюсь археологией, Но я был самым давним его другом; к тому же нас когда-то объединял общий интерес к проблемам внешних границ человеческого сознания. В последние минуты жизни Карел наверняка возвратился памятью к нашим долгим ночным беседам в Уппсале; к тому ресторанчику с видом на реку, где мы неспешно, вволю наливались светлым резким пивом; к посиделкам «под шнапс» у меня в комнате до двух ночи. Что-то при этом воспоминании настораживало меня, наполняя каким-то смутным, тревожным беспокойством сродни тому, что побудило меня позвонить в полночь домой Карелу в Хампстед. Но теперь сделать что-либо я был бессилен. Поэтому я предпочел все забыть. Во время похорон друга я находился на Гебридах – меня вызвали туда с просьбой осмотреть человеческие останки времен неолита, чудесным образом сохранившиеся на острове Гарриса. А по возвращении на площадке возле своей квартиры я обнаружил несколько картотечных ящиков с бумагами. Голова у меня была забита мыслями о человеке из неолита; я только сунулся в первый ящик и, едва заглянув там в папку-скоросшиватель с надписью «Цветовосприятие у эмоционально голодных животных», тотчас же его задвинул. Затем я вошел в квартиру и раскрыл «Археологический журнал», в котором набрел на статью Райха об электронной датировке возраста базальтовых фигурок в храме Богазкее. Волнение мое было неописуемым; я позвонил в Британский музей Спенсеру и, условившись с ним о встрече, помчался туда. Следующие двое суток я спал и ел с мыслями исключительно о богазкейских статуэтках и об отличительных чертах хеттской скульптуры. Это, разумеется, и спасло мне жизнь. Нет ни малейшего сомнения в том, что цаттогуаны дожидались моего возвращения с целью выяснить, какие действия я предприму. Но голова у меня, к счастью, была забита археологией. Мой ум безмятежно покачивался в необозримых просторах морей Прошлого, убаюкиваемый течениями Истории. Интерес к психологии отошел у меня на задний план. Если бы я тогда с пылом взялся за дело и начал изучать рукописи Карела Вайсмана, пытаясь отыскать в них ответ на то, что именно толкнуло моего друга на самоубийство, мой ум был бы немедленно захвачен в плен и в течение нескольких часов уничтожен. Сознавая это теперь, я невольно содрогаюсь. Я находился в ту минуту в окружении злобных, непередаваемо чуждых умов, напоминая собой какого-нибудь ныряльщика, который, находясь на дне моря, настолько увлечен созерцанием сокровищ затонувшего корабля, что совершенно не замечает холодных глаз спрута, пристально следящего за ним из засады. Будучи в каком-то ином состоянии, я бы, возможно, обнаружил их присутствие, как сделал это позднее, на холме Каратепе. Но мое внимание тогда всецело занимали мысли о находках Райха, напрочь вытеснив у меня из головы сознание долга перед памятью моего погибшего друга. Судя по всему, те несколько недель я находился под самым пристальным наблюдением у цаттогуан. Именно тогда я решил, что если я рассчитываю навести порядок в вопросах относительно моей собственной датировки, подвергнутой Райхом критике, то мне нужно снова возвратиться в Малую Азию. И опять-таки я делаю вывод, что это решение было провидческим. Вероятно, оно убедило цаттогуан в том, что им совершенно нечего меня опасаться. Очевидно, Карел допустил ошибку: более негодного душеприказчика, чем я, и представить трудно. Правда, совесть меня нет-нет да и заедала, и в оставшиеся недели своего пребывания в Англии я раз-другой все же принудил себя заглянуть в присланные мне ящики. Но при этом я всякий раз ощущал такое нежелание браться за все эти психологические дела, что неизменно опять ящики закрывал. Причем, помнится, когда я проделывал это в последний раз, мне пришла в голову мысль: а не проще ли будет попросить уборщика спалить все это добро в кочегарке? Правда, едва успев об этом подумать, я уже осознал всю пакостность такой мысли и отверг ее – честно говоря, с некоторым удивлением, как такое вообще могло прийти мне в голову. Мне было невдомек, что эту мысль выдумал не Я. С той поры я часто думаю, насколько решение моего друга назначить меня своим душеприказчиком было каким-то заранее продуманным шагом, а насколько просто было вызвано отчаяньем, охватившим его в последний момент. Очевидно, он не очень занимал себя мыслью об этом, иначе им было бы известно о том наперед. В таком случае, был ли его шаг внезапным вдохновенным решением, последней вспышкой, озарившей один из ярчайших умов двадцатого века? Или я был избран faute de mieux(1)? Возможно, когда-нибудь, если мы отыщем доступ к анналам цаттогуан, ответ станет нам ясен. Я втайне льщу себе мыслью, что этот выбор был не случаен, что он был ловчайшим обходным маневром. Поэтому если силы провидения были на стороне Вайсмана, когда он делал свой выбор, то в течение следующих шести месяцев, когда мои мысли были обращены к чему угодно, только не к его работам, эти силы бесспорно сопутствовали мне.

Перед отъездом в Турцию я наказал хозяину дома, чтобы Баумгарта в мое отсутствие пускали ко мне в квартиру. Баумгарт дал согласие предварительно разобрать бумаги. Я завязал также переговоры с двумя американскими издательствами, выпускающими учебники по психологии – там к работам Карела Вайсмана выразили интерес. А потому на несколько месяцев я о психологии забыл вообще, поскольку теперь мое внимание было целиком и полностью поглощено вопросами датировки возраста базальтовых статуэток. Райх обосновался в Диярбакыре, в лабораториях «Турецкой Урановой Компании». До этого, само собой, он занимался преимущественно датировкой останков животных и человека аргонным методом, снискав себе этой своей методикой непререкаемый в научных кругах авторитет. Учитывая то, чем он занимался ранее, переход от сферы палеонтологии к периоду царствований древних хеттов был для Райха делом сравнительно новым. Возраст человечества исчисляется миллионом лет; вторжение хеттов в Малую Азию произошло в 1900 г. до н. э. Поэтому нет ничего странного, что Райх так рад был моему приезду в Диярбакыр: моя книга по цивилизации хеттов, вышедшая в 1980 году, считалась своего рода эталоном в этой области. Лично у меня при встрече сложилось о Райхе прекрасное впечатление. Сам я более-менее сносно ориентируюсь в периоде истории, нынешнего тысячелетия. Ум же Райха ———(1) за неимением лучшего (франц.) запросто вмещал все напластование эпох, начиная с каменноугольного периода, и о начале Великого Оледенения (расстояние во времени без малого миллион лет) Райх мог рассуждать так же свободно, как если бы речь шла о чем-нибудь совсем недавнем. Мне раз довелось присутствовать при том, как Райх изучает зуб динозавра. Он тогда как бы между прочим заметил, что по возрасту зуб вряд ли может быть отнесен к меловому периоду – он бы отнес его к концу триасового (миллионов на пятьдесят пораньше). Я также присутствовал, когда счетчик Гейгера наглядно подтвердил правоту его догадки. Райх обладает совершенно непостижимым чутьем на подобного рода вещи. Так как Райх будет занимать значительное место в этом повествовании, то я бы хотел рассказать об этом человеке несколько подробнее. Как и я, это был мужчина крупной комплекции. У него были плечи борца и внушительная, увесистая челюсть. Однако голос Райха всегда вызывал удивление: он был нежен по тембру и довольно высок (таким он был, мне думается, из-за перенесенной в детстве болезни горла). Но что нас с Райхом отличало, так это наше с ним эмоциональное отношение к прошлому. Райх был до мозга костей ученым, цифирь и обмеры значили для него все. Он мог получать несказанное удовольствие, разбирая показания счетчика Гейгера объемом в десяток страниц. Любимым его изречением была фраза о том, что истории надлежит быть наукой. Я в свою очередь никогда не скрывал, что во мне живет неодолимый романтик. Археологом я стал в силу воистину мистического случая. Как-то раз в спальне сельского дома, где мне случилось остановиться, я невзначай наткнулся на том сочинений Лэйарда о цивилизации древней Ниневии и взялся его читать. Во дворе на веревке сушилось кое-что из моей одежды, и раскат грома заставил меня выбежать наружу ее собрать. А как раз посреди двора находилась большая лужа мутноватой, грязно-серой воды. И вот когда я, мыслями все еще пребывая в Ниневии, стаскивал с веревки одежду, я как-то невзначай глянул на эту лужу и на миг вдруг утратил память о том, где я нахожусь и что делаю. И по мере того, как я стоял и глядел, лужа все неузнаваемее меняла свои привычные очертания, становясь постепенно чем-то таким же неописуемо чуждым, как какое-нибудь море на Марсе. Я стоял, не сводя с нее изумленных глаз, и первые капли дождя, сорвавшись с неба, пали на поверхность воды, взморщинив ее гладь медленно расходящимися кругами. И в этот самый миг я испытал в себе живое содрогающееся чувство счастья, пронизавшее меня таким неизмеримым по глубине внутренним озарением, какого мне еще никогда не доводилось испытывать. Ниневия и вся история в целом сделались внезапно столь же реальными и вместе с тем отдаленными, как эта лужа. История представилась мне такой явью, что я почувствовал какое-то уничижительное презрение к самому себе – жалкому, стоящему с охапкой одежды в руках. Весь остаток того вечера я слонялся будто во сне. Я знал теперь, что отныне моя жизнь будет посвящена «вскапыванию прошлого», попытке воссоздать то мелькнувшее видение реальности. Сейчас станет ясно, что все это имеет самое прямое отношение к моему рассказу. Я хотел сказать, что мы с Райхом совершенно по-разному воспринимали прошлое и постоянно забавляли друг друга маленькими откровеньями, касающимися наших личностных черт. Для Райха вся поэтика жизни заключалась в науке, и на прошлое он смотрел просто как на ту сферу, где можно лишний раз поупражняться в своих способностях. Для меня наука состояла в услужении у поэзии. Это убеждение укоренил во мне мой первый наставник сэр Чарлз Майерс, выказывавший вообще полное презрение ко всему, что могло считаться современным. Наблюдать его за работой во время раскопок значило видеть человека, для которого век двадцатый вообще прекратил свое существование; человека, который взирает на Историю, как какой-нибудь орел с горной вершины. К людям, как общности, он относился с неприязнью, граничащей с содроганием. Однажды он мне посетовал, что большинство их кажется ему страшно «незавершенными и ущербными». Майерс дал мне почувствовать, что подлинный историк скорее поэт, нежели ученый. Как-то он заявил, что созерцание людей, взятых поодиночке, вызывает у него желание наложить на себя руки; единственное, что заставляет его смиряться с мыслью, что он человек, это сознавание масштабов подъема и падения цивилизаций. Те первые недели в Диярбакыре, когда беспрерывный дождь делал невозможной всякую работу под открытым небом в окрестностях Каратепе, мы с Райхом устраивали по вечерам затяжные беседы, во время которых Райх пинта за пинтой поглощал пиво, а я потягивал великолепнейший местный коньяк (различие в темпераментах проявлялось у нас даже здесь!) И вот случилось так, что в один из вечеров я получил письмо от Баумгарта. Письмо было очень коротким. Баумгарт просто ставил меня в известность, что обнаружил в ящиках Вайсмана кое-какие бумаги, ознакомившись с которыми, пришел к убеждению, что Карел в период, предшествовавший самоубийству, был не в своем уме: он якобы писал, что «они» сознают о его усилиях и попытаются его уничтожить. Из контекста, сообщал Баумгарт, следует, что слово «они» не относится к людям. Поэтому он решает дальнейшие переговоры насчет публикации работ Вайсмана приостановить и оставляет все как есть до моего возвращения. Я, понятно, был ошеломлен и заинтригован. Сложилось так, что к этой поре мы с Райхом достигли в своей работе такого момента, когда нам, по обоюдному согласию, можно было кое с чем себя поздравить и вознаградиться отдыхом; так что в тот вечер наша беседа шла исключительно о «сумасшествии» и самоубийстве Карела Вайсмана. Еще в начале этого долгого разговора с нами в одной компании оказались двое турецких коллег Райха из Измира. И вот один из них привел интересный факт: за истекшее десятилетие возрос уровень самоубийств в сельских районах Турции. Это меня удивило: население сельской местности большинства стран всегда вроде бы сохраняло невосприимчивость к этому гибельному вирусу, это в городах кривая самоубийств неуклонно ползла вверх. Начатая тема привела к тому, что один из наших гостей, доктор Омар Фуад, рассказал нам, как их отдел проводил исследование по уровню самоубийств среди древних египтян и хеттов. В поздних глиняных табличках хеттского царя Арцавы упоминалось о повальных самоубийствах в эпоху царствования Мурсилы Второго (1334-1306 гг. до н.э.), и приводилось их число для Хаттусы. Весьма странно: о самоубийствах же шла речь и в менетонских папирусах, обнаруженных табличках в 1990 году в монастыре Эс-Сувейды – они относились примерно к тому же периоду (1350-1292 гг. до н.э.) и в них упоминалось о вспышке самоубийств среди египтян в царствование Хоремхеба и Сети Первого. Товарищ Фуада, доктор Мухаммед Дарга, оказавшись почитателем странного и спорного исторического опуса Шпенглера «Закат Европы», высказался в том духе, что подобные эпидемии самоубийств можно с относительной точностью предсказывать, приняв в расчет возраст цивилизации и степень ее урбанизированности. В своей аргументации он дошел до того, что ввернул почерпнутую откуда-то метафору насчет биологических клеток и их тенденции к «добровольному отмиранию», когда организм теряет способность поддерживать в себе жизненную активность за счет окружающей среды. Все это, конечно, прозвучало для меня как нонсенс – ведь возраст хеттской цивилизации насчитывал каких-то семьсот лет, в то время как у египтян он уже тогда, в 1350-м г. до н.э., был по меньшей мере в два раза больше. И несколько напыщенная манера доктора Дарги излагать свои «факты» тоже меня раздражала. Я в какой-то степени разгорячился (возможно, тут и коньяк сыграл свою роль) и категорично предложил нашим гостям предоставить нам конкретные факты и цифры. Они ответили, что с удовольствием это сделают и предоставят их на суд Вольфгангу Райху. Сказав это, наши коллеги спешно засобирались и покинули нас довольно рано: им надо было лететь обратно в Измир. А мы с Райхом повели меж собой беседу, которая теперь упорно мне кажется подлинным началом нашей борьбы с паразитами разума. Райх со свойственным ему ясномыслием ученого быстро подвел все «за» и «против» сегодняшней дискуссии и заключил, что доктор Дарга, надо отдать ему должное, не лишен способности к научному абстрагированию. Затем он продолжил: «Давай рассмотрим те факты и цифры, что известны нам о нашей собственной цивилизации. Что они нам, в сущности, говорят? Взять, например, ту же статистику самоубийств. В 1960 году в Англии они составляли сто десять человек на каждый миллион жителей – в два раза больше, чем в предыдущем столетии. К 1970 году цифра снова удвоилась, а к 1980 увеличилась в шесть раз…» У Райха удивительный ум: похоже, он вмещает в себе всю необходимую статистику за целый век. Обычно сам я цифирь недолюбливаю. Но теперь, слушая Райха, я чувствовал, что со мной что-то происходит. Я внезапно ощутил внутри холод, словно уличил на себе пристальный взгляд какого-нибудь опасного существа. Это не продлилось и секунды, но все равно я передернул плечами как от озноба. «Холодно?» – удивился Райх. Я помотал головой. И когда он, засмотревшись в окно на лежащую внизу освещенную улицу, сделал паузу, я неожиданно промолвил: «Послушать все это, так получается, что мы толком ничего и не знаем о человеческой жизни». «Знаем достаточно, чтобы жить себе да поживать, – веселым голосом откликнулся Райх. – А на большее рассчитывать и не приходится». У меня же из головы все не шло то ощущение холода. Я сказал: «Все же цивилизация имеет какое-то сходство со сновидением. Ты вот представь: человек вдруг неожиданно просыпается. Ему, наверное, одного этого уже хватит, чтобы наложить на себя руки». Перед глазами у меня стоял Карел Вайсман, и Райх это понял. «А как быть с останками ящеров – они что, тоже сон?» Действительно, такого моя теория не предусматривала. Но все равно я никак не мог избавиться от ощущения гнетущего холода, что, коснувшись, прочно во мне угнездилось. Более того, я теперь определенно ощущал страх. Я смутно чувствовал, что подсмотрел нечто, от чего мне теперь не избавиться, что-то, к чему я неизбежно вынужден буду вернуться. Я понял, что вот-вот могу соскользнуть в состояние панического припадка. Я выпил полбутылки коньяка, однако ощутил себя при этом пугающе трезвым, оцепенело сознавая, что опьянение в какой-то мере владеет моим телом, и в то же время опьянением это назвать нельзя. Пришедшая в голову мысль наполнила меня ужасом. Суть ее заключалась в том, что уровень самоубийств возрастает по той причине, что тысячи людей, подобно мне, постепенно «пробуждаются» и, сознавая всю абсурдность своего существования, попросту обрывают мучения. Сон под названием «история» близится к концу. Человечество уже начало пробуждаться. Когда-нибудь оно проснется окончательно, и тогда самоубийство примет массовый характер. Эти мысли были настолько чудовищны, что мной стал овладевать мрачный соблазн уйти к себе в комнату и полностью им предаться. И все же я пересилил себя и поделился ими с Райхом. Не думаю, чтобы он до конца меня понял, но он уловил, что я нахожусь в опасном состоянии, и со свойственным ему потаенным чутьем отыскал именно те слова, которые были необходимы, чтобы вернуть мне утраченное душевное равновесие. А говорить он стал о той удивительной роли, которую играют в археологии совпадения; совпадения подчас невероятные даже для жанра фантастики. Он напомнил, как в сумасшедшей надежде найти глиняные таблички с окончанием эпоса о Гильгамеше отправился из Лондона Джордж Смит – и ведь нашел все-таки! Припомнил он и одинаково «невозможную» историю открытия Шлиманом Трои; и то, как Лэйард отыскал Нимруд – словно какая-то невидимая нить судьбы постепенно тянула их к этим открытиям. Я невольно согласился, что из всех наук археология, пожалуй, в самой значительной мере заставляет человека поверить в чудо. «Но если ты согласен с этой мыслью, – поспешил заключить Райх, – то ты, безусловно, должен согласиться и с тем, что ошибаешься, полагая, будто цивилизация – это какое-то видение или кошмарный сон. Сновидение кажется логичным лишь до тех пор, пока длится сон. Стоит нам проснуться, и мы начинаем понимать, что в нем не было логики. Ты считаешь, что это иллюзии навязывают свою логику жизни – что ж, в таком случае истории с Лэйардом, Шлиманом, Смитом, Ролинсоном, Боссертом в корне тебе противоречат. Эти истории действительно имели место. Все они досконально подлинны, и совпадению в них отводится такое место, какое не рискнул бы дать в своем произведении ни один писатель-романист». Райх был прав, и мне оставалось только согласиться. Подумав теперь о той странной вещей силе, что препроводила Шлимана к Трое, Лэйарда к Нимруду, я вспомнил, что и у меня в жизни случалось кое-что подобное – например, та первая моя достойная упоминания «находка»: параллельные места в найденных мной под Кадешем текстах на финикийском, протохеттском и нессийском. Я до сих пор помню то ошеломляющее чувство предопределенности, охватившее меня в тот момент, когда я соскребал землю с тех табличек – дыхание некоего «божества, устраивающего наши судьбы по-своему», или по меньшей мере какой-то таинственный закон случая. Ибо самое малое за полчаса до обнаружения тех текстов я знал, что этот день для меня увенчается каким-то замечательным открытием; и, вонзая лопату в выбранный наудачу пятачок грунта, я уже не опасался, что потрачу время впустую. Не прошло и десяти минут, как Райх своими словами вновь вернул мне оптимизм и душевное равновесие. Сам того не зная, я выиграл свою первую схватку с цаттогуанами. (Примечание редактора. Отсюда и далее, содержание магнитофонной записи дополняется материалом из «Автобиографических заметок» профессора Остина, публикуемых с разрешения Библиотеки Техасского университета. Эти заметки выходили отдельным университетским изданием «Альманахов» профессора Остина. Публикуя заметки, мы руководствовались одной целью: расширить материал, содержащийся в магнитофонной записи, оставшийся объем которой насчитывает примерно десять тысяч слов.)

Той весной милость бога археологии была, вне всякого сомнения, на моей стороне. Дела у нас с Райхом шли так хорошо, что я решил снять себе в Диярбакыре квартиру и остаться в Турции минимум на год. А в апреле, за несколько месяцев до того, как отправиться в экспедицию на Черную Гору Каратепе, я получил письмо от фирмы «Стэндэрд Моторс Энд Инжиниэринг», где раньше работал Карел Вайсман. В письме сообщалось, что фирма намерена мне возвратить большое количество бумаг Вайсмана, в связи с чем ее интересует мое теперешнее местонахождение. В ответе я указал, что письма следует направлять по моему лондонскому адресу или же Баумгарту, который все так же проживал в Хампстеде. Профессору Гельмуту Боссерту, впервые достигшему в 1946 году Кадирли, самого близкого к Черной Горе хеттов «города», пришлось для этого проделать нелегкий путь по раскисшим от слякоти дорогам. В те дни Кадирли был крохотным провинциальным городишком, где не было даже электричества. Теперешний Кадирли – это уютный и, кстати, нешумный городок, располагающий двумя отличными отелями, ракетопланом, от него до Лондона всего один час лета. Для Боссерта путь к подножию Черной Горы Каратепе обернулся еще одним утомительным днем пути по поросшим колючим ракитником пастушьим тропам. Мы же на собственном вертолете долетели из Диярбакыра до Кадирли за час; еще через двадцать минут мы были на Каратепе. Электронная аппаратура Райха была доставлена туда два дня назад транспортным самолетом. Здесь следует кое-что сказать о цели нашей экспедиции. С Черной Горой Каратепе, представляющей собой часть Антитаврического горного хребта, связано множество тайн. Так называемая Хеттская империя прекратила существование примерно в XII веке до н.э., не выстояв под натиском полчищ варваров, среди которых выделялись в первую очередь ассирийцы. Однако возраст находок на Каратепе свидетельствует, что хеттская культура после этого просуществовала еще пятьсот лет. Об этом же свидетельствуют и находки в Каркемише и Зинджирли. Что же там происходило эти пятьсот лет? Как хеттам удалось сохранить свою культуру в относительной неприкосновенности в ту бурлящую эпоху, когда Хаттуса, их северная столица, находилась в руках у ассирийцев? Изучению именно этой проблемы я посвятил десять лет своей жизни. Я всегда полагал, что ключ к окончательной разгадке лежит, видимо, глубоко под землей, в недрах Черной Горы (явили же на свет глубокие раскопки богазкейского кургана захоронения высокоразвитой цивилизации, существовавшей на тысячу лет раньше хеттов). Те раскопки 1987 года, которыми я руководил, действительно увенчались обнаружением странных базальтовых фигурок, разительно отличающихся по форме от статуэток хеттов, попадавшихся в поверхностном слое, – знаменитых быков, львов и крылатых сфинксов. Наши находки по форме были плоскими и угловатыми, в них было что-то варварское, и вместе с тем по своему виду они не походили на африканские скульптурные изображения, с какими их подчас сравнивали. Клинопись на тех фигурках была определенно хеттской, не финикийской и не ассирийской. Кстати, если бы не это, я бы подумал, что эти фигурки явились к нам совсем из другой культуры. Сами по себе иероглифы представляли собой иного рода сложность. Наши представления о хеттском языке в значительной мере расширились благодаря исследованиям Хрозного, но все равно проблем здесь существует множество. Загадки, как правило, возникают при чтении текстов, связанных с религиозными обрядами (представьте, как бы какой-нибудь археолог из далекого будущего ломал себе голову над листком с католической мессой, где изображены крест и странные аббревиатуры). Учитывая это, мы предположили, что клинопись на базальтовых фигурках, должно быть, имеет отношение исключительно к религиозному ритуалу, поскольку примерно семьдесят процентов их содержания было нам неизвестно. Вот то немногое, что нам удалось разобрать: «Перед (или под) Питканой жили Великие Старые», и еще: «Тудхалия чтил Абхота Темного». Клинопись «темный» у хеттов могла означать также «черный» (он же «нечистый», он же «неприкасаемый» – в том значении, в каком оно фигурирует в индуизме). Мои находки вызвали широкие пересуды в кругах археологов. Сам я вначале придерживался мнения, что фигурки являют собой образцы другой, протохеттской культуры (от нее потом пошли хетты), которая значительно отличается от обнаруженной нами в Богазкее и от которой хетты впоследствии переняли свою клинопись. Питкана был одним из самых древних хеттских правителей, царствовавший приблизительно в 1990 г. до н.э. («Под» могло означать также, что их надгробия находились под захоронениями хеттов, как в Богазкее.) Что касается ссылки на Тудхалию, другого хеттского правителя (примерно XVII века до н.э.), то из нее опять же напрашивался вывод, что хетты унаследовали некоторые религиозные обряды у протохеттов, для кого «Абхот Темный» (или «нечистый») являлся божеством. Еще раз оговорюсь: так я считал вначале – что хетты переняли отдельные элементы культа от своих предшественников, обитавших на Каратепе; отсюда и надписи, сделанные на протохеттских статуэтках. Но чем тщательнее я взвешивал в уме свидетельства (будет излишне сложным расписывать их здесь во всей подробности), тем больше склонялся к мысли, что эти фигурки помогают истолковать, каким образом оазису культуры Каратепе удалось так долго просуществовать после падения Хеттской империи. Какая сила бывает способна удерживать завоевателя от вторжения столь длительный срок? Нет, в данном случае не сила оружия: находки Каратепе свидетельствуют о наличии художественной, а не военной культуры. Обыкновенное безразличие? Но чем оно могло быть вызвано, такое безразличие? Через Каратепе, Зинджирли и Каркемиш пролегал путь на юг, в Сирию и Аравию. Нет, смекнул я, здесь могла существовать лишь единственная сила, способная окоротить нрав заносчивого и воинственного народа: суеверный страх. Да, конечно. Каратепе и прилегающие к нему окрестности могли быть цитаделью какой-то могущественной религии; религии или магии. Возможно, Каратепе был признанным центром жреческой культуры, как Дельфы в Греции. Не отсюда ль и те странные рельефные скульптуры птицеглавых людей, жукоподобных созданий, крылатых быков и львов? Райх со мною не согласился. Его несогласие основывалось на данных, полученных им при датировке возраста фигурок. Он утверждал, что, несмотря на великолепную сохранность, они якобы намного тысячелетий превосходят по возрасту протохеттскую культуру. Позднее показания нейтронного счетчика полностью подтвердили правоту его слов, чему я, собственно, и сам был рад: мне не очень-то внушали доверие мои собственные произвольные подсчеты. И вот тут возникла проблема из проблем. Насколько известно, до III тысячелетия до н.э. цивилизации в Малой Азии не существовало вообще. Дальше к югу возраст ее очагов исчисляется и пятым тысячелетием до н.э., но не на территории Турции. Так кто же изваял эти статуэтки, если не протохетты? Или они пришли из других мест, расположенных ближе к югу? Если так, то откуда? Первые два месяца нашей экспедиции Райх все продолжал работать со своим нейтронным счетчиком, испытывая его по большей части на моих статуэтках. И вот тут мы стали замечать нечто несообразное. Счетчик с доскональной точностью показывал возраст глиняных черепков Шумера и Вавилона: у нас было чем перепроверить его показания. При датировке же фигурок точность ему изменяла. По крайней мере показания были такими диковинными, что возникало сомнение в их достоверности. Нейтронный луч направлялся на минутные частицы катенной пыли, забившейся в щели и впадины фигурок. Исходя из степени «выветривания» и распада этих частиц, счетчик должен был примерно установить, когда именно базальт подвергался обработке. В результате получался какой-то бред: стрелка индикатора скакала к самой крайней на шкале отметке: 10.000 лет до н.э.! Райх высказался насчет того, что надо будет расширить диапазон шкалы – просто так, любопытства ради, – посмотреть, возле какой из цифр стрелка все-таки остановится. В конце концов он сравнительно несложным способом сумел, по сути, удвоить диапазон шкалы. И опять стрелка с такой же готовностью метнулась в самое крайнее положение. Это уже переходило всякие границы разумного, и Райх призадумался, не допустил ли он какой-нибудь элементарной ошибки. Может быть, пыль была не от статуэток? В таком случае выходило, что счетчик пытается выдать нам возраст самого базальта! Поломав надо всем этим голову, Райх загрузил своих ассистентов заданием построить ему круглую шкалу – такую, чтобы могла показывать какой угодно возраст, вплоть до миллиона лет (невероятная по объему работа, грозящая затянуться едва не на все лето). И вот затем мы отправились в экспедицию на Карателе, исследовать проблему у ее истоков.

Да, исследовать у истоков… Как невероятно звучит это теперь, когда я веду свой рассказ! Как можно, зная ныне все факты, верить в простое «совпадение«! Ведь те две мои «проблемы» – самоубийство друга и головоломная загадка базальтовых статуэток – имели общий корень. Когда я воскрешаю в памяти события того лета, материалистический детерминизм истории кажется чем-то ирреальным. Позвольте мне разместить события по порядку. В Кадирли мы прибыли шестнадцатого апреля; семнадцатого обосновали лагерь на Каратепе. По сути, нам ничто не мешало курсировать ежедневно между Каратепе и комфортабельным отелем в Кадирли. Но рабочие расселились в близлежащей от холма деревне, и мы решили, что нам тоже лучше находиться ближе к объекту раскопок. Кроме того, при мысли, что я ежевечерне буду расставаться со вторым тысячелетием до новой эры и перебрасываться в конец двадцатого века, во мне восстал дух романтика. И мы разбили палатки на земле, посреди ровной площадки у вершины холма. Снизу доносился немолчный гулкий шум Пирама, кипящего мелкими бурунами глинисто-желтой воды. На самый гребень холма мы водрузили электронный зонд. Надо сказать пару слов об этом устройстве – изобретении Райха, – произведшем революцию в деле археологии. В основе своей это тот же рентген, принцип действия которого очень близок к миноискателю. Только миноискатель способен реагировать лишь на металл, а рентген «спотыкался» о любые твердые и непрозрачные тела. Так как земля сама по себе твердое и непрозрачное тело, то обычный рентген в археологии неприменим. Более того, предметы, представляющие интерес для археологов – камни, черепки и иже с ними, – по своей молекулярной структуре сами под стать окружающему их грунту, в силу чего на экране рентгеновского аппарата неразличимы. Усовершенствованный же Райхом лазер мог проникать в толщу земли на глубину трех миль, а принцип «нейтронного воспроизведения» наделял прибор способностью во мгновенье ока выявлять любой предмет правильных очертаний – скажем, каменную плиту. И в этом случае оставалось лишь докопаться до обнаруженного предмета, что при наших роботах-кротах не составляло никакого труда. Нетрудно вообразить, в каком волнении я пребывал в канун отъезда на Каратепе. Пятнадцать лет мы с тщетным упорством вгрызались в землю, но так и не находили больше ни фигурок из базальта, ни ответа на то, откуда они взялись. Один лишь объем грунта, который предстояло выкидывать, делал проблему неразрешимой. Изобретение Райха предлагало выход из нее с изящной легкостью. Но, несмотря на это, первые три дня не принесли ничего, кроме разочарований. Луч зонда, пущенный вертикально вниз непосредственно со старого района раскопок, ни на что не прореагировал. Следующие полдня ушли у нас на то, чтобы перетащить зонд на новую площадку, метрах в девяноста от старой. На этот раз я был уверен, что мы что-нибудь отыщем – и ошибся. Мы с Райхом угрюмым взором обвели лежащую под нами равнину, затем оглядели громадный корпус электронного зонда, мысленно прикидывая, сколько же нам еще придется перетаскивать эту махину с места на место, прежде чем мы наткнемся на «находку». На третий день вечером нас навестили турецкие коллеги Фуад и Дарга. Мы решили отлучиться в Кадирли, поужинать с ними в отеле. Владевшее нами поначалу раздражение (мы тайком подозревали, что коллеги прибыли сюда по соответствующему указанию своего правительства – понаблюдать, чем мы здесь занимаемся) вскоре бесследно исчезло – с таким теплом и живым участием они к нам отнеслись, с таким доброжелательным интересом расспрашивали. После отменного ужина (а к нему еще и доброго кларета) разочарования неудачно прошедшего дня действовали на нас уже не столь удручающе. Отужинав, мы перешли в предоставленную нам комнату для гостей и сели там угощаться турецким кофе и бренди. Именно тогда доктор Дарга вновь повел разговор о самоубийствах. На этот раз он явился вооруженный цифрами и фактами. Я не буду пытаться слово в слово пересказывать последовавшую за тем дискуссию (она затянулась далеко за полночь), скажу только, что наш разговор определенно дал понять: суждения Дарги насчет «биологического угасания» были не настолько уж сумасбродны, как казались вначале. Чем, спрашивал Дарга, можно объяснить такой невероятный рост числа самоубийств в мире, когда мы сами только и делаем, что твердим, будто это все лишь обыкновенный «невроз цивилизации»? Скукой от невозможности проявить себя? Отсутствием цели? Но возможности проявить себя в сегодняшнем мире по-прежнему хоть отбавляй; и психология за прошедшие пятьдесят лет сделала колоссальный прогресс. Уровень преступности в мире, при всей его перенаселенности, неизмеримо ниже, чем можно было бы предполагать. В первой половине двадцатого века рост преступлений и самоубийств шел параллельно. Отчего же преступность теперь внезапно сократилась, а суицидность возросла до таких драматических размеров? В этом есть какое-то несоответствие. В прошлом самоубийство и преступление были всегда взаимообусловлены. Высокая суицидность первой половины двадцатого века частично объяснялась самой преступностью: одна треть убийц кончала с собой. «Нет, – заключил Дарга, – здесь причиной какой-то непонятный закон исторического угасания, существование которого прозревал лишь Шпенглер. Люди в отдельности – просто клетки огромного организма цивилизации. И все здесь происходит по аналогии с человеческим телом: процесс старения с возрастом резко убыстряется…» Вынужден сознаться, его слова показались мне весьма и весьма убедительными. В половине первого ночи мы очень тепло расстались, и два наши вертолета, поднявшись в пронизанный лунным светом воздух Кадирли, полетели каждый в своем направлении. К часу ночи мы снова уже были на месте раскопок. То была прекрасная ночь. Воздух утонченно благоухал ароматом нарциссов (древние греки называли их «цветами подземного мира«) и специфическим запахом кустарника, растущего на вершине холма. Тишину нарушал лишь шум воды в реке, ровный и длительный. Вид горных вершин напомнил мне о моей первой поездке на Луну – они были красивы той же отчужденной, безжизненной красотой. Райх, ум которого был все еще занят статистикой Дарги, удалился к себе в палатку. Я поднялся на холм и зашел в одно из помещений верхних ворот. Оттуда по лестнице взошел на верх стены и, стоя там, озирал залитую лунным сиянием равнину. Я понимаю, что состояние мое в ту минуту было романтически возвышенным, и я испытывал желание еще более его усугубить. Так я стоял, затаив дыхание, и представлял себе давно канувших в небытие стражей, которые когда-то в глубокой древности стояли на этом самом месте; думал о тех незапамятно далеких временах, когда единственной землей, лежавшей по ту сторону гор, была земля Ассирии. И вдруг совершенно внезапно мысли у меня смешались, приняв мрачную окраску. Я с неожиданной остротой ощутил, насколько я, стоящий здесь, ничтожен и никчемен. Собственная жизнь показалась мне не более чем микроскопической каплей в океане Времени. Я почувствовал отчужденность окружающего меня мира, безразличие Вселенной, и с каким-то даже удивлением взглянул на нелепое упорство человека, чья манера мнить себя великим просто неизлечима. И мне вдруг показалось, что жизнь – это не более чем сон, который для людей так никогда и не был явью. Нахлынувшее одиночество было невыносимым. Мне захотелось пойти и отвлечься беседой с Райхом, но свет у него в палатке уже погас. Я полез в верхний карман за носовым платком, и там рука у меня наткнулась на сигару, которую мне подарил доктор Фуад. Сигару я принял исключительно в знак дружбы – сам я почти не курю. Но вот сейчас ее запах словно возвратил меня в мир людей, и у меня возникло желание ее попробовать. Перочинным ножом я отхватил у нее один кончик, другой проткнул. Не затянувшись еще как следует, я уже пожалел, что поддался соблазну. Вкус сигары был неприятен. Я положил ее возле себя, а сам стал опять глядеть со стены на долину. Через несколько минут, однако, я вновь соблазнился приятным запахом табака. На этот раз, усердно работая губами, я сделал несколько глубоких затяжек. На лбу выступил пот, я невольно оперся о стену, какое-то время с опасением ожидая, что сейчас меня вытошнит: вот тебе и весь роскошный ужин. Однако тошнота мало-помалу прошла; чувство же разобщенности с телом никак меня не покидало. В этот момент я снова поглядел на луну и буквально ополоумел от внезапно обрушившегося на меня невыразимого страха. Я ощутил себя словно лунатик, очнувшийся и обнаруживший, что ступает по тоненькой жердочке, переброшенной через километровую высоту. Ощущение было настолько чудовищным, что мне показалось: ум у меня вот-вот не выдержит. Чувствовать такое было непереносимо. Я изо всех сил крепился, пытаясь противоборствовать обуявшему меня страху, понять его причину. Причина была связана с миром, на который я взирал. Она происходила от осознания того, что я лишь ничтожный фрагмент необозримого по величине ландшафта. Растолковать эту мысль очень непросто. Но похоже, мне вдруг сделалось ясно, что человека от сумасшествия ограждает лишь то, что он видит окружающее исключительно через призму своего крохотного, сугубо личного мировосприятия, размером не крупнее спичечной головки. Увиденное может повергать его в страх или волнение, но все равно он воспринимает это через призму своей личности. Страх принижает, но не дает человеку отвергнуть себя окончательно; как это ни странно, он оказывает противоположный эффект: человек от него начинает острее сознавать, что существует. Я внезапно словно извлек себя из собственной оболочки и разглядел, кто я такой: крохотный безвестный предмет вселенского пейзажа, ничем не примечательнее камня или мухи. Это привело меня ко второй стадии логического осмысления. «Но ты представляешь собой нечто неизмеримо большее, чем камень или муха, – сказал я себе. – Ведь ты не просто предмет. Так это или нет, но в мозгу у тебя содержится знание всех веков. Вот ты здесь стоишь, а внутри тебя помещается знания больше, чем во всем Британском музее с его тысячами километров книжных полок.» Эта мысль в каком-то отношении была для меня новой. Она заставила меня забыть о пейзаже и обратить мысленный взор внутрь себя. И сам собою всплыл вопрос: если пространство бесконечно, то что можно сказать о пространстве внутри человека? По Блэйку, «бесконечность» раскрывается из «единой горсти». Страх, обуревавший меня, бесследно исчез. Я теперь сознавал, что ошибался, полагая себя частицей мертвого пейзажа. Мне думалось, что человек ограничен оттого, что ограничен его мозг – портмоне, куда лишнего не упихнешь. А между тем пространство ума – это иное измерение. Тело лишь своего рода стена, разделяющая две бесконечности: Пространство, расстилающееся в бесконечность снаружи, и Ум, образующий бесконечность внутри. Это был миг ошеломительного озарения сокровенной глубины. И вот когда я, позабыв обо всем на свете, завороженно всматривался внутрь себя, произошло нечто, от чего я пришел в ужас. Такое почти не поддается описанию. Мне вдруг почудилось, будто краем глаза (того самого «глаза» внимания, устремленного в глубину) я уловил шевеление какого-то чужого существа. Подобное даже трудно передать словами. У меня возникло ощущение наподобие того, как если бы я, нежась в теплой ванне, вдруг ощутил ногой что-то мерзостно-осклизлое. Прошла секунда, и озарения словно не бывало, а я, увидев вновь перед собой уходящие ввысь горные вершины, залитые кротким светом неспешно плывущей луны, ощутил в своем сердце трепет облегченной радости, словно возвратился с другого края Вселенной. У меня кружилась голова, и изнурительная усталость сковывала тело – а ведь то ощущение не продлилось в общей сложности и пяти минут. Повернувшись, я медленно побрел назад в палатку. Там я вновь попытался совершить подобное самопогружение. На какую-то секунду это мне удалось. На этот раз я ничего не почувствовал. А завернувшись в спальный мешок, я вдруг поймал себя на том, что спать уже больше не хочу, а лучше поговорил бы с Райхом или с кем-нибудь еще. Мне не терпелось высказать все то, что я недавно пережил. Человек считает, что его внутренний мир принадлежит ему лишь одному. «The grave’s a fine and private place»(1), – так сказал когда-то Марвел. Примерно то же мы имеем в виду, говоря о своем сознании. В реальном мире наша свобода ограниченна; у себя в воображении мы вольны делать, что только вздумается. Ум – самое укромное место во всей Вселенной. Быть может, порой даже чересчур. «We each think of the key, each in his own prison«(2). И вся трудность ———(1) «Могила – прекрасное и уединенное место» (англ.). (2) «Мы все мыслим о ключе, каждый в своей темнице» (англ.). лечения умалишенных состоит в том, чтобы прорваться в эту темницу. Но я никак не мог отделаться от мысли, что в уме у меня находится кто-то чужой. Подумав об этом теперь, я заключил, что оно не так уж и ужасно. В конце концов, когда заходишь в комнату, не ожидая там никого увидеть, и вдруг кого-нибудь там застаешь, то первой реакцией тоже бывает страх: а что, если это грабитель? Но с ним теперь можно бороться как с чем-то реальным, и мелькнувший было страх исчезает. Что взбудоражило меня, так это сам факт присутствия чего-то (или кого-то?) постороннего, так сказать, в моей собственной голове. И по мере того как ум у меня, проникаясь постепенно любопытством, стал избавляться от страха, я начал погружаться в сон. Последнее, о чем я успел подумать прежде чем заснуть, это не было ли все случившееся своего рода галлюцинацией после сигары и кофе по-турецки? Проснувшись назавтра в семь утра, я понял, что это не было галлюцинацией. Память о перенесенном ощущении была на удивление яркой и, признаться откровенно, вызывала теперь скорее волненье, чем боязнь. Понять это довольно просто. Повседневная наша жизнь приковывает к себе все внимание и не дает нам «погрузиться» в глубь себя. Будучи по натуре романтиком, я никак не мог с этим смириться: процесс «погружения» мне нравится. Проблемы и житейская суета делают его крайне затруднительным. И вот теперь, почувствовав волнение, относящееся к чему-то внутри меня, я вновь вернулся к мысли, что мой внутренний мир так же реален и важен, как и мир окружающий, внешний. За завтраком я испытывал соблазн рассказать обо всем Райху. Но что-то меня сдерживало – должно быть, боязнь, что он просто меня не поймет. Райх заметил, что я сегодня как будто «не в себе», на что я ответил, что черт меня дернул выкурить сигару Дарги – вот и весь наш разговор. В то утро я наблюдал, как рабочие передвигают вниз по склону электронный зонд. Райх ушел к себе в палатку поразмыслить над тем, какой бы придумать способ, чтобы эту махину перетаскивать было не так утомительно – может быть, воздушную подушку, по принципу аэрокрана. Рабочие переместили зонд вниз до середины склона, чуть дальше нижних ворот. Когда устройство было установлено и готово к работе, я устроился на сиденье и, покрутив возле экрана соответствующие регуляторы, надавил на рычаг. Что-то есть – это я почувствовал почти сразу. Бегущая по экрану сверху вниз белая строка гибко выгнулась посредине. Когда я, подавив мощности, усилил подачу изображения, вся поверхность экрана тотчас зарябила горизонтальными полосами. Я послал старшего рабочего за Райхом, а сам начал осторожно и методично прощупывать контуры обнаруженного предмета. На экране было видно, что предмет не один, справа и слева находятся еще такие же. С электронным зондом я, разумеется, работал впервые, поэтому не имел представления ни о размерах обнаруженного предмета, ни о глубине, на которой он залегает. Когда через минуту примчался Райх, ему стоило лишь раз глянуть на диск, раз на регуляторы управления, после чего он негодующе выпалил: «Черт! Сломался мерзавец». – Каким это образом? – Ты, наверное, слишком далеко двинул рычаг, и что-нибудь отсоединилось. А то получается, что предмет, на который ты наткнулся, лежит внизу в трех с половиной километрах, а высота у него метров двадцать. Я слез с сиденья с довольно кислым видом. Что правда, то правда, к технике меня подпускать вообще нельзя. Стоит мне несколько часов посидеть за рулем совершенно исправного автомобиля, как тот выходит из строя; едва приближусь к безупречно работающему аппарату, как у того мгновенно происходит короткое замыкание. Такая же нелепость и с зондом: я не знал, есть ли здесь в чем моя вина, но все равно чувствовал себя виноватым. Сняв с креплений наружную панель, Райх заглянул внутрь. Мне он сообщил, что с первого взгляда все вроде бы в порядке. Надо будет после обеда проверить каждый узел в отдельности. В ответ на мои извинения он похлопал меня по плечу: «Ерунда. Главное, все же что-то нашли. Теперь остается только выяснить, на какой глубине». Мы плотно пообедали неразогретой едой, после чего Райх умчался к своей машине, а я, прихватив надувной матрац, направился прилечь в тени у Львиных ворот и таким образом наверстать часы упущенного сна. Так глубоко и безмятежно я проспал два часа. Открыв глаза, я увидел, что возле меня стоит Райх и отсутствующим взором смотрит куда-то на тот берег реки. Посмотрев на часы, я резко вскочил. – Ты что же меня, черт возьми, не разбудил? Райх медленным движением опустился возле меня на землю. Его подавленный вид слегка меня озадачил. – Ну как? Нашел, что там за неисправность? – Там все исправно, – ответил он, задумчиво на меня посмотрев. Я ничего не понял. – Хочешь сказать, все уже наладил? – Нет. Там вообще все было в порядке. – Ну так что ж, это только радует. В таком случае, ты можешь сказать, на какой глубине та штука находится? – Да она на той глубине, какую показывает прибор. Три с половиной километра. Я подавил в себе поднимающееся волнение: случаются вещи и покурьезнее. – Три с половиной километра, – промолвил я. – Однако это намного глубже, чем основание самого холма. То есть, я… Да ведь на такой глубине уже находятся скалы археозоя? – Ну, это еще как сказать. Хотя в принципе спорить не буду. – Кроме того, если глубина, как ты говоришь, указана правильно, то тогда, наверно, надо принять на веру и величину блоков: двадцать метров. Звучит как-то не совсем правдоподобно. Блоков такой величины нет даже в пирамиде Хеопса. – Остин, дорогой ты мой, – благодушно усмехнулся Райх, – я с тобой полностью согласен. Такого быть не может. Но я перебрал в машине каждую деталь и не вижу, в чем я мог ошибиться. – У нас есть только один способ все выяснить: запустить крота. – Об этом я и хотел тебе сказать. Но если глубина в самом деле три с половиной километра, никакой крот здесь не поможет. – Почему? – Для начала потому, что он не рассчитан на проход через скальную породу – только на землю или глину. А на такой глубине скальная порода встретится неизбежно. Далее, даже если на такой глубине нет скал, то все равно крота раздавит давлением. Три с половиной километра, это же все равно что находиться на аналогичной глубине под водой! Давление там будет составлять тысячи килограммов на квадратный сантиметр, да еще и температура будет повышаться на сотню градусов с каждым пройденным километром. Электронная начинка крота не выдержит такой жары. Только теперь до меня дошла вся непомерность ставшей перед нами проблемы. Если Райх прав, то не стоит даже и обольщаться надеждой вытащить когда-нибудь на поверхность эти «предметы» – вероятно, части стены или храма. Какой бы мощной ни была наша техника, все равно на сегодня мы не располагаем механизмами, способными работать при такой температуре и давлении, да еще при этом поднимать гигантские блоки на высоту трех с половиной километров. Мы с Райхом пошли назад к зонду, по пути обсуждая эту проблему. Если показания прибора соответствуют истине (а Райх, похоже, в этом не сомневается), то это означает, что перед археологией встает загадка из загадок. Как, каким образом следы цивилизации могли очутиться на такой немыслимой глубине? Быть может, какое-нибудь гигантское землетрясение, раскачав, обрушило целый пласт земли в зев разверзшейся бездны? А потом, допустим, полость впадины заполнилась постепенно водой и грязью… Да, но чтобы грязь заполнила пространство глубиной в три с половиной километра, это сколько же тысячелетий понадобится! Оба мы чувствовали в мыслях полный разброд. Нас подмывало броситься к телекрану и посоветоваться обо всем с коллегами, но здравое опасение, что виной здесь какая-нибудь элементарная ошибка, удерживало нас от этого шага. К пяти часам вечера готовый к пуску крот был уже нацелен носом в землю. Райх произвел необходимые переключения на пульте, и напоминающий пулю нос крота начал вращаться. Грунт, взметнувшись вначале фонтаном, постепенно улегся, образовав небольшой округлый бугор. Некоторое время земля на этом месте прерывисто шевелилась, затем от присутствия крота не осталось никаких зримых следов. Я подошел к экрану радара. В самой верхней его части, чуть подрагивая, светилась серебристо-белая точка. Если смотреть не отрываясь, то было заметно, как она движется – медленно, очень медленно, как минутная стрелка на циферблате. Рядом с экраном радара находился еще один экран, похожий на телевизионный. На его поверхности прорисовывались белесые полосы. В отдельных местах полосы были тоньше, кое-где вообще пропадали. Это означало, что на этом участке пути крот повстречался со скалой. При встрече с любым предметом, превышающим шириной три метра, крот автоматически останавливался, и электронный лазер давал развертку изображения того предмета. Через час белая точка проделала путь вниз до середины экрана – расстояние примерно в тысячу семьсот метров. Теперь она перемещалась еще медленнее. Райх, подойдя к зонду, привел его в действие. Экран прибора засвидетельствовал, на какой глубине находится крот: километр семьсот метров. А еще ниже смутно угадывались очертания гигантских блоков – в том же положении, что и раньше. Зонд работал исправно. К этому времени возбуждение передалось всем. Рабочие, обступив радар плотным кольцом, не отрывали от экрана глаз. Райх выключил зонд: его луч мог нарушить исправность крота. Мы действовали, рискуя загубить весьма ценную часть нашего оборудования, но иного выхода у нас не было. Зонд мы то и дело включали и выключали, чтобы убедиться в исправности его показаний. Прибор однозначно указывал, что исполинские блоки имеют более-менее правильные контуры; невозможно, чтобы это были просто глыбы горной породы. Риск потерять крота в общем-то не был стопроцентным. Усиленная электроникой металлическая конструкция этого механизма способна была выдерживать температуру в две тысячи градусов: создатели аппарата учли возможность того, что их детищу придется преодолевать жилы вулканической лавы. Небывалой была и прочность его панциря: конструкторы гарантировали, что он способен выдерживать давление в две с половиной тонны на квадратный сантиметр. Однако к моменту приближения к блокам на глубине трех с половиной километров сила давления могла превышать предельно допустимый уровень в два, или же почти в два раза. Кроме того, коммутирующее оборудование могло не выдержать температуры. И неизбывно существовала угроза потери связи в случае, если крот уйдет за пределы досягаемости дистанционного управления или если у него откажет приемное устройство. К половине восьмого на землю опустилась темнота, крот к тому времени покрыл оставшуюся половину пути. От блоков его отделяло расстояние всего в полкилометра. Рабочих мы отпустили, но многие из них так никуда и не ушли. Повар откупорил нам консервы, сготовить что-либо более путное он, очевидно, был не в состоянии. Наступила ночь. Мы сидели в темноте, слушая тоненькое зуденье радара и пристально наблюдая за сверкающей белой точкой. Мне неоднократно казалось, что она остановилась, но Райх, зрение которого поострее, всякий раз меня разуверял. К половине одиннадцатого ушли на ночлег последние рабочие. Я сидел, накинув на себя добрую дюжину одеял: разгулялся ветер. Райх курил сигарету за сигаретой, даже я выкурил пару штук. И тут зуденье внезапно оборвалось. Райх вскочил на ноги. – Есть, – коротко вымолвил он. – Ты уверен?.. – вместо голоса из горла у меня вырвалось нелепое кряканье. – Абсолютно. Он сейчас именно в том положении: как раз над блоками. – Что теперь? – Теперь даем телеразвертку. Райх вновь запустил аппарат. Теперь мы смотрели на экран не отрываясь. Экран ровно светился белесой пустотой, из чего можно было сделать вывод, что пучок лучей сфокусирован на массивном и твердом предмете. Райх тронул рычажок настройки. На экране вновь замельтешили волнистые линии, но на этот раз они были тоньше и прямее. Райх что-то подрегулировал, и линии пошли смещаться ближе друг к другу до тех пор, пока вся поверхность экрана не подернулась рябью горизонтальных штрихов, черных и белых – узор, напоминающий штаны в полоску. А сквозь полосатый этот фон необычайно явственно проглянули высеченные на камне черные рубцы. Напряжение, переполнявшее меня последние несколько часов, было так велико, что я смог воспринять увиденное сравнительно сдержанно. Не было ни малейшей причины усомниться в значении буквенных символов, представших перед нашим взором – я уже много раз встречал их на базальтовых статуэтках. Перед глазами у меня были символы, обозначающие имя Абхота Темного. Вот и все, чего можно было добиться. Мы сделали с экрана фотоснимки, после чего пошли в палатку Райха связаться по рации с находящимся в Измире Даргой. Через пять минут Райх с ним уже говорил. Он изложил ему ситуацию, принеся извинения за риск, которому мы подвергли крота (аппарат принадлежал турецким властям), и сообщил также, что нами точно установлена принадлежность блоков: они относятся к культуре «Великих Старых», о существовании которых упоминается в надписи на одной из статуэток. Я подозреваю, Дарга был слегка «подшофе»: прошло изрядное количество времени, прежде чем он вник наконец в суть наших слов, а вникнув, заявил, что немедленно захватывает Фуада и вылетает к нам. Мы отговорили его, сказав, что этого делать не следует, так как мы сейчас укладываемся спать. Дарга высказался в том духе, что надо бы пустить крота по горизонтали, чтобы тот обследовал соседние блоки, на что Райх ответил, что такое неосуществимо: аппарат не может двигаться вбок – только вверх или вниз. Надо будет отправить его метров на тридцать вспять, после чего придать новое направление, что займет несколько часов. В конце концов Даргу мы убедили и на этом прервали связь. Оба мы ужасно устали, но при всем этом спать нам не хотелось. Повар оставил необходимую утварь, чтобы мы смогли сварить себе кофе, что мы наперекор здравому смыслу и сделали, да еще и открыли бутылку бренди. Именно тогда, сидя в палатке Райха в ночь на 21 апреля 1997 года, я и поведал ему о том ощущении, что пережил прошлой ночью. Думаю, пересказывать его я начал лишь для того, чтобы как-то отвлечь наши мысли от лежащих под толщей земли двадцатиметровых блоков. И мой рассказ был понят. Ибо Райх, вопреки моему ожиданию, прореагировал на него безо всякого удивления. Он в свое время изучал в университете психологию Юнга и был знаком с его учением о «родовом бессознательном», согласно которому (если таковое существует) людские умы представляют собой не изолированные друг от друга острова, а части некоего гигантского континента сознания. В области психологии Райх был гораздо начитаннее меня. Он привел на память выдержки из Олдоса Хаксли, принимавшего в сороковых годах мескалин, и так же, как я, заключил, что сознание в каждом из нас простирается в бесконечность. Хаксли, очевидно, в каком-то смысле шел несколько дальше, рассматривая ум человека как обособленный мир, подобный тому, в котором живет человек, – своего рода целую планету, где есть свои джунгли, пустыни, океаны. А на такой планете, как того и следует ожидать, могут обретаться всякие неведомые создания. Здесь я ему возразил. Ведь ясно, что слова Хаксли о «неведомых созданиях» были лишь метафорой, поэтической вольностью. «Обитателями» ума являются мысли и воспоминания, а не какие-нибудь чудовища. При этих словах Райх судорожно передернул плечами: «Откуда нам знать?» «Согласен, неоткуда. Но ведь надо же мыслить реально». Тут на память мне вновь пришло то ощущение, пережитое прошлой ночью, и моя уверенность поколебалась. Ну, а сами-то мы мыслим «реально«? Не стало ли у нас привычкой думать о человеческом сознании подобно тому, как наши предки думали о Земле, считая ее центром Вселенной? Я говорю «мой ум», будто подразумеваю под этим свой садовый участок. Но в какой степени мой садовый участок является действительно «моим»? На нем, не спрашивая моего на то соизволения, во множестве водятся жуки и черви, которые будут там водиться и тогда, когда меня не станет… Как ни странно, мое душевное самочувствие от такой мысли существенно улучшилось. Она объясняла причину одолевавшего меня смятения – или мне так казалось. Если человеку лишь мнится, что он личность, а сознание его – своего рода океан, то почему в нем действительно не обитать каким-нибудь неведомым созданиям? Перед тем как заснуть, я мысленно наказал себе выписать по почте «Небеса и ад» Олдоса Хаксли. Мысли Райха шли по более практическому руслу. Спустя десять минут после того как мы расстались, из соседней палатки донесся его голос: «Знаешь, я думаю, нас не осудят, если мы попросим Даргу одолжить нам аэрокран помощнее, перетаскивать зонд. Вот уж что действительно облегчит жизнь…»

Кажется нелепым теперь, как ни ему ни мне не пришло в голову, что может повлечь за собой наше открытие. Мы, разумеется, ожидали, что сделанная нами находка вызовет определенный ажиотаж в кругу археологов, но предпочли оба благополучно забыть о том, какая буря разыгралась в свое время, после того как Картер обнаружил гробницу Тутанхамона, или что творилось вокруг теософских свитков, случайно найденных в песках Иудейской пустыни. Да, это постоянная беда археологов: недоучитывать, что они живут в мире средств массовой информации и истеричной прессы. На следующее утро в половине седьмого, еще до прихода рабочих, нас разбудили нагрянувшие Фуад и Дагра. Они явились не одни, а в сопровождении четырех официальных представителей турецких властей да еще пары голливудских кинозвезд, увязавшихся сюда из любопытства. Райх, возмущенный вероломным вторжением, хотел было высказать гостям все, что о них думает, но я удержал его, объяснив, что турецкие представители действуют в рамках своих полномочий, исключение составляют разве что кинозвезды. Гости прежде всего пожелали убедиться, что блоки залегают действительно на глубине трех с половиной километров. Райх включил зонд и продемонстрировал им очертания «блока Абхота» (как мы сами его окрестили) и крота по соседству с ним. Дарга усомнился, что крот мог проникнуть на такую глубину. Райх, смиряя себя, подошел к пульту дистанционного управления и включил его. Последовавшее за этим заставило нас тревожно насторожиться: изображения на экране не появилось. Райх пошевелил регулятор хода – безрезультатно. Причина здесь могла быть только одна: от температуры или давления у крота отказали приборы. Хорошего мало, но в конце концов не такая уж и трагедия: аппарат, пусть и дорогостоящий, можно было заменить. Между тем Дарга и Фуад по-прежнему неотступно требовали, чтобы им наглядно доказали исправность зонда. И Райх все утро занимался тем, что педантично предъявлял коллегам весь рабочий механизм аппарата – винтик за винтиком, чтобы у них не оставалось сомнений в том, что блоки действительно залегают на глубине трех с половиной километров. Мы проявили фотопленку со снимками, сделанными с экрана радара, и сличили клинопись «блока Абхота» с клинописью базальтовых статуэток. Усомниться в том, что клинопись в обоих случаях принадлежит одной и той же культуре, было невозможно. Понятно, окончательно решить загадку можно было лишь одним способом: прорыть прямой туннель до самых блоков. В связи с этим, кстати, следует заметить, что мы представления не имели, какова величина отдельных глыб (по нашему мнению, зонд, вероятнее всего, указывал общую высоту стены или целого здания). Любопытную, на наш взгляд, загадку являла и фотография, полученная с помощью радара – она представляла собой вид сверху. Это могло означать, что стена или здание помещено на боку – ни одна из цивилизаций прошлого, насколько это известно, не делала надписей по верху стен или на крышах зданий. Наши гости хотя и мало что поняли, но оказались под впечатлением. Если это не какое-нибудь недоразумение, то наша находка могла оказаться величайшим открытием за всю историю археологии. Возраст самой древней цивилизации, известной до сих пор, – цивилизации индейцев масма, живших в Андах на плато Маркахуаси, – насчитывает девять тысяч лет. У нас же теперь были на памяти показания нейтронного счетчика, полученные при датировке возраста базальтовых фигурок, – данные, которые мы тогда сочли ошибочными. Теперь выходило, что они подтверждают нашу версию о том, что мы имеем дело с остатками цивилизации, чей возраст превышает маркахуасскую по меньшей мере вдвое. Фуад и его коллеги пообедали вместе с нами и отбыли около двух часов дня. Охватившее их к тому моменту волнение передалось и мне, за что я, будучи не в силах с ним совладать, испытывал на себе глухое раздражение. Фуад пообещал прислать нам аэрокран в максимально короткий срок, оговорившись, однако, что несколько дней, вероятно, придется все же потерпеть. Мы, не ощущая особого желания перетаскивать зонд с места на место вручную, решили дождаться обещанного. То, что теперь мы можем рассчитывать со стороны турецких властей на такую поддержку, какая нам раньше и не снилась, было очевидным, и не было смысла тратить силы попусту. Поэтому в половине третьего мы уютно устроились в тени у нижних ворот и потягивали апельсиновый напиток, пребывая в относительном бездействии. Через полчаса прибыл первый представитель прессы – корреспондент «Нью-Йорк таймс» из Анкары. Райх пришел в ярость. Он вслух заявил (ошибочно), что правительство Турции хватается за любую возможность лишний раз себя разрекламировать. Позднее выяснилось, что в разглашении информации прессе повинны те две кинозвезды. Райх бесследно исчез у себя в палатке, а я остался развлекать журналиста – довольно приятного человека, который, как оказалось, был знаком с моей книгой по хеттам. Я показал ему фотографию и объяснил принцип работы зонда. На вопрос, что случилось с кротом, я ответил, что не имею представления и знаю только, что это козни троглодитов. Боюсь, это и было моей первой ошибкой. Вторую я допустил, когда он поинтересовался размерами блока Абхота. Я обратил его внимание, что у нас нет конкретных фактов, подтверждающих, что это отдельный строительный блок, хотя по соседству с ним лежат еще такие же. Быть может, он представляет собой культовое сооружение в виде исполинской тумбы или какое-то строение наподобие зиккурата в Уре. Если же это отдельный блок, то получается, что перед нами следы цивилизации гигантов. К моему удивлению, он отнесся к этому совершенно всерьез. Разделяю ли я гипотезу, будто наш мир некогда населяла раса гигантов, переставшая впоследствии существовать из-за небывало мощного лунного катаклизма? Я ответил, что мой долг ученого состоит в том, чтобы искать неоспоримые свидетельства. «Ну, а это разве не свидетельство?», – не отставал корреспондент. Я сказал, что утверждать такое пока рановато. Тогда он спросил, согласен ли я с тем, что строительные блоки такого громадного размера было под силу передвигать обычным людям, как, например, при строительстве пирамид в Гизе или возведении тольтекского Храма Солнца в Теотиукане. Я, все так же ни о чем не подозревая, указал, что самые крупные блоки пирамиды в Гизе весят по двенадцати тонн; вес двадцатиметровых глыб может достигать тысячи тонн. И я подтвердил, что мы доподлинно не знаем, каким образом удавалось передвигать камни для строительства пирамиды Хеопса, а к слову сказать, и Стоунхенджа. Ведь древние, вполне вероятно, могли обладать гораздо большим знанием, чем мы думаем. Не успел я окончить разговор с корреспондентом «Нью-Йорк таймc», как на горизонте прорисовались еще три вертолета, принесшие еще одну компанию журналистской братии. К четырем часам уговорили появиться из палатки Райха. Он с угрюмым видом продемонстрировал работу зонда. К шести мы улизнули в Кадирли к себе в отель, где нам удалось в относительном спокойствии поужинать. Управляющему было велено на все телефонные звонки отвечать отказом. Но в девять вечера к нам пробился Фуад. Он размахивал свежим номером «Нью-Йорк таймc». Вся передняя страница была посвящена рассказу о «Величайшем мировом открытии всех времен». В ней я фигурировал как создатель теории, согласно которой обнаруженный нами город принадлежал некогда расе гигантов. Я будто бы случайно проговорился, что те гиганты помимо прочего были еще и чародеями, способными посредством какой-то неведомой силы, ныне уже забытой, поднимать свои строительные блоки. Один мой весьма известный коллега высказал мнение, что пирамиды Древнего Египта и Перу невозможно было воздвигнуть каким-либо из практикуемых сегодня способов строительной инженерии. На второй странице газеты автор популярных рассказов по археологии не преминул поместить статью под названием «Гиганты Атлантиды». Я заверил Фуада, что ни о каких гигантах вообще не упоминал, по крайней мере в данном контексте. Фуад обещал позвонить в редакцию «Нью-Йорк таймc» и дать опровержение. Вслед за тем, наказав строго-настрого, что меня ни для кого нет, хоть для самого турецкого султана, я полуживой от усталости перебрался в комнату Райха выпить с ним напоследок по рюмке бренди. Думаю, я достаточно внятно изложил причину, по которой мы всю следующую неделю не могли появиться на объекте раскопок. Правительство Турции выделило для охраны нашего оборудования солдат, но приказа задерживать посторонних у них не было, так что в небе над Каратепе свободного пятнышка не было от жужжащих вертолетов, слетевшихся словно осы на варенье. Отели Кадирли со дня своего основания не знали такого обилия постояльцев. Мы с Райхом подвергли себя добровольному заточению в гостиничных номерах, иначе сумасшедшие охотники за сенсациями не давали бы нам прохода. Аэрокран был предоставлен нам турецкими властями уже через двенадцать часов, но применить его не было никакой возможности. На следующий день фонд Карнеги безвозмездно передал нам два миллиона долларов для строительства туннеля; еще два ассигновал Всемирный Комитет Финансов. От турецкого правительства поступило наконец согласие окружить Черную Гору проволочным ограждением шестнадцатиметровой высоты. Эта процедура была проделана за несколько дней, практическое содействие в этом оказали русские и американцы, вложив свои средства. Тогда у нас появилась возможность вернуться к работе. Работа, естественно, стала проводиться на совершенно ином уровне. О безмятежном послеобеденном отдыхе никто из нас теперь и не помышлял. Полуночные беседы в палатке также отошли в область преданий. По всему гребню холма стояло оцепление из солдат. Маститые археологи из разных стран не давали нам житья своими расспросами и советами. Воздух надсадно дрожал от басовитого гудения вертолетов, сесть которым не давала предупреждающими сигналами поспешно сооруженная наблюдательная вышка, также совместное детище русских и американцев. Но уж на масштабы помощи жаловаться было грех. Бригада техников подвесила наш зонд к аэрокрану, чтобы нам было сподручно делать снимки над наиболее трудными участками рельефа. Правительство Турции предоставило еще двух кротов, оба со специально усиленной конструкцией. Деньги и оборудование предоставлялись по первому же требованию – о чем еще может мечтать любой археолог! За двухдневный срок мы сделали ряд поразительных открытий. Перво-наперво зонд показал, что под нами находится фактически погребенный под землей город. Его стены и здания простирались более чем на милю в обоих направлениях. Черная Гора Каратепе возвышалась примерно над центром города. И это был воистину город гигантов. Блок Абхота не являлся ни зданием, ни культовым сооружением. Это был всего лишь отдельный строительный блок, вырезанный из цельного вулканического базальта – наижестчайшего вулканического базальта. Одному из кротов с усиленной конструкцией удалось в конце концов отколоть от блока кусок и доставить его на поверхность. Но вместе с тем наряду с удачами нас со странным постоянством преследовала одна трагическая случайность за другой. Прошло двое суток, и мы лишились одного из наших специально оборудованных кротов, утратив его таким же точно образом, как того, о котором я упоминал выше. Углубившись на три с половиной километра, он перестал отзываться на сигналы. Еще неделя, и еще один крот был нами утерян – аппарат стоимостью в полмиллиона фунтов оказался погребен в теснинах моря земли. Работающий с аэрокраном оператор, потеряв бдительность, не совладал с управлением, и зонд со всей мощью грянулся о походную армейскую палатку, полную турецких солдат; число жертв в результате составило восемнадцать человек. С зондам ничего не сделалось, но газеты, пыл которых все еще никак не шел на убыль, не замедлили провести параллель между нашими неурядицами и злоключениями экспедиции Картера-Карнарвона, той, что после 1922 года снискала себе мрачную славу «проклятой Тутанхамоном». Один мой коллега, на порядочность которого я имел неосторожность положиться, разгласил мою версию о том, что хетты Каратепе своим выживанием были обязаны ходившей об этих местах магической славе. Это вызвало новое поветрие сенсационных россказней. Именно в этот момент всплыло на поверхность имя Г. Ф. Лавкрафта. Я, как и большинство моих коллег, прежде этого имени никогда не слышал. Лавкрафт был автором фантастических рассказов, умер он в 1937 году. Долгое время после его смерти в Америке держался негромкий, но стойкий культ имени этого писателя, во многом благодаря подвижничеству Августа Дерлета, романиста, связанного с Лавкрафтом узами дружбы. Так вот, Дерлет неожиданно прислал Райху письмо, в котором сообщал, что имя Абхота Нечистого встречается в одном из произведений Лавкрафта, где этот персонаж фигурирует как один из Великих Старых. Первое, что я подумал, когда Райх показал мне это письмо, это что кто-то хочет просто поводить нас за нос. Мы заглянули в литературный справочник и из него узнали, что Дерлет – это известный американский писатель, которому сейчас за семьдесят. Про Лавкрафта в справочнике ничего не было, но, сделав звонок в Британский музей, мы установили, что такой тоже существовал и написал те книги, авторство которых приписывал ему Дерлет. В письме у Дерлета была строка, которая меня сразила. Вслед за словами о том, что он не может взять в толк, как мог Лавкрафт знать об Абхоте Темном (это имя не упоминалось ни в одной из хеттских табличек, расшифрованных до 1937, года смерти писателя), Дерлет высказывал такую мысль: «Лавкрафт придавал огромное значение сновидениям и часто мне говорил, что сюжеты ко многим рассказам приходили ему во сне». «Вот еще один аргумент в пользу твоего «родового подсознательного», – ознакомившись с письмом, сказал я Райху. Он в ответ заметил, что это скорее совпадение. «Абадонна», так называли в своих легендах ангела смерти древние иудеи; «хот» – типично египетское окончание; бог Абаот упоминался в некоторых памятниках вавилонской письменности, которые могли попасться Лавкрафту на глаза. Что же касается словосочетания «великие старые», то оно звучит не столь уж необычно для писателя-фантаста и вполне могло само прийти ему в голову. «Так что к чему сюда приплетать «родовое подсознание«?» – усмехнулся Райх. И я посчитал, что он прав. Через несколько дней мы пришли к иному мнению. Нам пришла наконец посылка с книгами, отправленная Дерлетом. Раскрыв книгу на рассказе «Тень из Времени», я сразу наткнулся на описание исполинских каменных блоков, погребенных в недрах австралийской пустыни. В тот же момент сидящий в соседнем кресле Райх издал изумленный возглас и зачел мне вслух предложение: «Обитатель тьмы известен также под именем Ниогты». А мы лишь вчера вечером завершили примерный перевод надписи на блоке Абхота: «И лошади будут приведены две по две в присутствии Ниогты». Вслед за этим я зачитал Райху описание подземных городов в «Тени из Времени»: «…величественные базальтовые города с башнями, не имеющими окон», построенные «древней расой полуполипов». Теперь у нас не было сколь-либо серьезного сомнения в том, что Лавкрафт каким-то непостижимым образом предвосхитил наши открытия. Не было смысла тратить время на бесполезные размышления о том, как ему удалось это сделать; заглянул ли он каким-то неведомым образом в будущее примерно так, как описывал в своем «Эксперименте со Временем» Уильям Данн, и провидел наши открытия, или это спящий его ум непонятно как проник в тайну, сохраненную под толщей малоазийской земли. Не это было главное. Суть вопроса состояла теперь в следующем: насколько опус Лавкрафта был просто произведением беллетристики, а насколько плодом внутреннего видения, «второго взора«? Со стороны показалось бы подозрительным, займись мы вдруг сейчас вместо непосредственно раскопок изучением творчества писателя, чьи работы публиковались преимущественно в сомнительном журнале «Weird Tales»(1). Мы старались удержать свое занятие в секрете как можно дольше, вслух оправдываясь тем, что, дескать, проводим целые дни за изучением клинописей. Несколько дней мы провели взаперти в комнате у Райха (у него она попросторней, чем у меня), сосредоточенно штудируя произведения Лавкрафта. Когда приносили еду, мы прятали книги под подушки и с глубокомысленным видом склонялись над фотоснимками с письменами. К этому времени урок нами был уже усвоен: мы знали, что поднимется, если журналисты пронюхают, чем мы здесь дни напролет занимаемся. Мы переговорили по телекрану с Дерлетом – дружелюбным и обходительным джентльменом в летах, с обильной седой шевелюрой, – и попросили его никому не рассказывать о своем открытии. Он без особых упрашиваний согласился, заметив, однако, что книги Лавкрафта среди читателей по-прежнему популярны, так что кто-нибудь из них непременно сделает аналогичное открытие. Изучение Лавкрафта было само по себе занятием интересным и увлекательным. Это был человек с редким даром воображения. Знакомясь с его работами в хронологической последовательности, мы замечали постепенное изменение авторских концепций писателя(2). Действие его ранних рассказов происходит, как правило, в Новой Англии. Сюжет повествует о вымышленном округе Архам, его диких холмах и зловещих долинах. О жителях Архама создается впечатление как о жутких нелюдях, утративших в себе все человеческое, жадных до низменных наслаждений и не чурающихся контактов с темной потусторонней силой. Неудивительно, что многих из них в конце концов настигает возмездие. Но постепенно в мотиве повествований Лавкрафта назревают изменения. Изображаемые им мрачные картины уступают место таким, которые внушают нечеловеческий ужас: видения Апокалипсиса, хаотичные нагромождения эпох, исполинские города, Армагеддон двух рас: нелюдей и сверхлюдей. Если бы не стилистические клише в духе «романов ужасов» (вне сомнения, автор практиковал их из конъюнктурных соображений), то Лавкрафта можно было бы отнести к ———(1) «Жуткие истории» (англ.). (2) Ремарки, касающиеся творчества Лавкрафта, взяты из лекции «Лавкрафт.и письмена Кадата», прочитанной доктором Остином на заседании Нью-Йоркского исторического общества 18 июля 1999 г. – (Прим. авт.) самым первым и самым выдающимся представителям жанра научной фантастики. Наше внимание привлекал преимущественно его поздний, «научно-фантастический» период (хотя это не следует понимать с излишним буквализмом – упоминание об Абхоте Темном имеет место как раз в одном из самых ранних его рассказов про Архам). Самым поразительным было то, что его «циклопические города» Великих Старых (имеется в виду не раса полуполипов – они ее вытеснили) совпадали по описанию с фактами, открывавшимися нам про подземный город. По Лавкрафту, в этих городах не было лестниц со ступенями, а были лишь наклонные плоскости, так как тамошние жители были существами конусоидной формы, очень крупными и имели щупальца. По основанию конус был «окаймлен слоем серого вещества, напоминающего резину». Поочередно сжимаясь и разжимаясь, эта «резина» передвигала все существо. Данные, полученные с помощью зонда, показали, что в раскинувшемся под Каратепе городе действительно во множестве встречаются наклонные плоскости, а ступенчатых лестниц, по всей видимости, нет. Что касается размеров города, то они действительно соответствуют эпитету «циклопический». Нетрудно представить, что наш город представлял собой проблему поистине невиданную в истории археологии. В сравнении с ней трудности Лэйарда при раскопках курганища Нимруда выглядели просто смехотворно. Райх подсчитал: для того, чтобы явить руины свету дня, потребуется выворотить около сорока миллиардов тонн грунта («биллионов» по американской системе единиц). Такое, совершенно очевидно, на практике неосуществимо. Другой вариант: можно прорыть к городу ряд туннелей, расширив им горловины в виде камор. Таких туннелей понадобится целая серия, так как создавать одну сколь-либо большую камору – непозволительный риск. Ни один из известных человечеству металлов не обладает прочностью достаточной, чтобы подпирать крышу в три с половиной километра толщиной. Получается, откопать весь город целиком – задача для нас непосильная, но можно примерно определить с помощью зонда, к какой из его частей лучше всего вести подкоп. Чтобы проложить один туннель, потребуется поднять сотню тысяч тонн грунта. Но это все-таки в пределах реального. На то, чтобы дознаться о наших с Райхом штудиях Лавкрафта, у прессы ушла ровно неделя. После обнаружения города это, похоже, было второй по величине сенсацией. Газеты посходили с ума. После заполошной трескотни о гигантах, колдунах и темных богах для них это было именно то, что нужно. До сих пор плоды людского ажиотажа успели пожать в основном популярные археологи, «пирамидные» фанатики и поборники теории мирового оледенения. Теперь звездный час настал для заклинателей духов, оккультистов и иже с ними. Появилась написанная кем-то статья, в которой говорилось, что свои мифические сюжеты Лавкрафт перенял у Блаватской. Еще кто-то заявил, что усматривает во всем этом традиции каббалы. И многие из читающих приходили в ужас. Они делали для себя вывод, что мы намереваемся нарушить безмолвие подземных гробниц Великих Старых, что приведет к катастрофе, столь мощно описанной Лавкрафтом в «Зове Ктулу». В «Тени из Времени» названия города не приводилось, но в одном из ранних романов Лавкрафта он упоминался под названием «Безызвестный Кадат». Авторы газетных публикаций окрестили наш подземный город Кадатом, и название пристало намертво. А буквально следом Далглиш Фуллер, психопат из Нью-Йорка, громогласно заявил об учреждении Антикадатского общества, главной целью которого является остановить раскопки Кадата и не допустить, чтобы покой Великих Старых был потревожен. Показательным для тогдашнего массового безумия было то, что число членов этого общества выросло в считанные дни до полумиллиона, а потом за довольно короткий срок и до трех миллионов. Девиз у него был такой: «Разум лежит в будущем. Забудем о прошлом!» Они купили себе рекламное время на телевидении и наняли на службу респектабельных психологов, вменив им твердить, что видения Лавкрафта суть прямые и непосредственные проявления «экстрасенсорного восприятия», столь наглядно продемонстрированного в Дюкском университете Райхом и его коллегами. А раз так, то предостережениям Лавкрафта следует уделить самое пристальное внимание: если покой Великих Старых будет нарушен, это сможет обернуться для человечества невиданной трагедией. Психопату Фуллеру нельзя было отказать в наличии организаторских способностей. В восьми километрах от Каратепе он арендовал солидный участок земли и обосновал там лагерь. Сторонники Фуллера откликнулись на его призыв провести там очередной отпуск единственно с целью не давать житья экспедиции на Каратепе. Участок изначально принадлежал фермеру, который за предложенную баснословную сумму с радостью его уступил, и Фуллерово гнездилище успело обосноваться там прежде, чем правительство Турции смогло принять какие-то меры. У Фуллера был дар привораживать экзальтированных особ с толстыми кошельками, и те вкачивали в его предприятие солидные финансовые инъекции. Они приобретали вертолеты, и те басовито жужжащими жирными жуками кружили над холмами, распустив по ветру трепещущие транспаранты с антикадатскими лозунгами. По ночам вертолеты обрушивали на район раскопок горы мусора, так что по утрам, когда мы прибывали на объект, у нас уходило зачастую по нескольку часов, чтобы расчистить площадку от гнилых овощей и мятых жестянок. По два раза на дню обитатели лагеря устраивали перед колючей проволокой марши протеста, колонны иной раз насчитывали до тысячи демонстрантов. Прошло шесть недель, прежде чем в ООН вняли нашим просьбам о принятии мер и выслали армейские подразделения. К тому времени Фуллер подбил к участию в своем движении пятерых американских сенаторов, и сообща они выступили с предложением принять указ, запрещающий дальнейшее проведение раскопок на Каратепе. Свои действия они, понятно, мотивировали не суеверным страхом, а благоговеньем перед памятью ушедшей в прошлое цивилизации. «Имеем ли мы право, – возглашали они, – тревожить сон веков?» Надо отдать должное сенату, законопроект был отвергнут подавляющим большинством голосов И вот, когда активность Антикадатского общества, скомпрометировавшего себя экстремистскими выходками, пошла, казалось, на убыль, страсти неожиданно закипели с новой силой. На этот раз причиной послужила публикация исторических материалов о жизни Станислава Пержинского и Мирзы Дина. Факты о них вкратце были следующими. Пержинский – поляк. Мирза Дин – перс; кончина обоих пришлась на первое десятилетие двадцатого века; оба умерли с помраченньм рассудком. По Пержинскому материалов сохранилось больше – он удостоился некоторой известности, опубликовав биографию своего деда, русского поэта Надсона. Кроме того, под его редакцией вышел сборник «Рассказов о сверхъестественном» графа Потоцкого. В 1898 году он издал примечательную книгу, в которой предостерегал человечество, что оно может оказаться под игом расы чудовищ из иного мира – тех, что строят огромные города под землей. Спустя год он был упрятан в дом умалишенных. Работы Пержинского включали странные графические наброски, словно специально созданные для иллюстрирования рассказов Лавкрафта о Кадате: архитектура чудовищных форм с наклонными плоскостями и исполинскими угловатыми башнями. Эти репродукции во всех видах были распечатаны Антикадатским обществом. С Мирзой Дином дело обстояло несколько более смутно. Этот человек также описывал апокалиптические видения, но его работы редко публиковались. И Мирза Дин последние пять лет жизни провел в доме умалишенных, откуда слал предостерегающие письма персидскому правительству о стае страшилищ, имеющих целью поработить землю. Своих страшилищ Мирза Дин помещал куда-то в дебри Центральной Африки, и они имели у него вид гигантских слизней. Свои города страшилища строили из собственных слизистых выделений, затвердевающих наподобие камня. Большинство бредовых писем Мирзы Дина было уничтожено, но те немногие, что сохранились, представляли по стилю удивительное сходство с письмами Пержинского, а его слизни в достаточной мере напоминали конусоидов Лавкрафта. Из этого можно было с достаточной долей уверенности предположить, что все трое описывали одно и то же видение: Великих Старых и их города. После вмешательства властей и прокладки первого туннеля активность Антикадатского общества постепенно пошла на спад, но за полтора года своей деятельности оно успело нанести существенный вред. Далглиш Фуллер был при загадочных обстоятельствах убит одной из своих сподвижниц(1). Прокладка первого туннеля завершена была ровно через год после обнаружения блока Абхота. Работы по его строительству вызвалось вести правительство Италии. Для этой цели оно использовало того самого гигантского крота, с помощью которого был проделан туннель между Сциллой и Мессинским проливом (Сицилия), а после между проливом Отранто и Лингветтой в Албании. Сама прокладка заняла всего несколько дней, основная же проблема состояла в том, как не допустить обвала грунта в глубине туннеля. Сам блок внушительностью габаритов точь-в-точь соответствовал нашим предположениям. Двадцать два метра в высоту, девять в ширину, двадцать восемь в длину – такой была эта глыба, высеченная из цельного ——–(1) См.»Далглиш Фуллер: этюд фанатизма». Авт. Дэниэл Аттерсон, Нью-Йорк, 2100. – (Прим. авт.) вулканического базальта. Невозможно было усомниться в том, что перед нами следы цивилизации гигантов или волшебников. Зная о существовании фигурок, я как-то не очень верил, что такие гиганты могли когда-либо существовать, ведь фигурки были относительно миниатюрными (это лишь спустя десять лет грандиозные открытия Мерцера в Танзании показали, что те города-исполины населяли одновременно и гиганты, и люди, причем первые были в рабском подчинении у последних). Составить истинное представление о возрасте блоков было все так же непросто. По Лавкрафту, Великие Старые существовали полтора миллиона лет назад, и многие безоговорочно этому верили. Понятно, такое трудно было себе представить. Позднее нейтронный счетчик Райха показал, что возраст находок колеблется в пределах двух миллионов лет, и, быть может, даже эта цифра чересчур занижена. Точная датировка в этом случае была чрезвычайно сложна. Обычно для археологов ориентиром служат различные слои земли, чередующиеся над местом залегания находки, – для ученых это своего рода готовый календарь. Что касается наших городов-исполинов (в общей сложности их было обнаружено три), то сведения здесь противоречили друг другу. С уверенностью можно было сказать лишь то, что все они были уничтожены потопом, похоронившим их под многометровой толщей жидкой грязи. У геолога при слове «потоп» немедленно возникнет мысль о плейстоцене – периоде Великого Оледенения, – имевшем место какой-нибудь миллион лет назад. Но в квинслендских отложениях были обнаружены следы грызуна, который мог обитать в эпоху плиоцена; а если так, то к датировке следовало подбросить еще пять миллионов лет. Однако к сути моего рассказа это отношения не имеет. Еще задолго до окончания первого туннеля я уже утратил интерес к раскопкам на Карателе. До меня постепенно дошло, что именно они из себя представляют: отвлекающую внимание игрушку, специально подкинутую паразитами разума. К этому открытию я пришел следующим образом. К концу июля 1997 года я находился на грани полного истощения. Торчать на Каратепе становилось невыносимо, не спасал даже шелковый тент восьмикилометрового диаметра, снижавший температуру до каких-нибудь шестнадцати градусов в тени. От мусора, обрушенного нам на голову сподвижниками Фуллера, смрад вокруг стоял, как над болотом. Применяемые в изобилии дезодоранты и дезинфектанты, предназначенные хоть как-то перекрыть эту вонь, делали ее еще несусветнее. Сухим и пыльным был ветер. Мы по полдня изнывали у себя в комнатах, томно прихлебывая охлажденный щербет с розовыми лепестками. В июле у меня начались свирепые головные боли. Два дня, проведенных в Шотландии, улучшили мое самочувствие, и я вернулся к работе, но через неделю свалился с температурой. Сносить постоянные набеги репортеров и фуллеровских фанатиков у меня больше не было сил, и я их полностью проигнорировал. Двое суток я отлеживался в постели и слушал пластинки с операми Моцарта. Постепенно лихорадка меня отпустила. На третьи сутки апатия оставила меня настолько, что я мог уже вскрывать письма. Среди них было короткое извещение от «Стэндэрд моторс энд инджиниэринг», где меня уведомляли, что направляют в Диярбакыр по моей просьбе основную часть бумаг Карела Вайсмана. Тут я понял, что это за посылочные ящики. Еще одно письмо было от издательства Северо-Западного университета. Там спрашивали, намерен ли я поручить им публикацию работ Карела по психологии. Это занятие обещало быть утомительным. Я переадресовал письмо в Лондон Баумгарту, а сам возвратился к Моцарту. На следующий день меня заела совесть, и я вскрыл оставшуюся почту. В ней я обнаружил письмо от Карла Зайделя, сожителя Баумгарта (Зайдель гомосексуалист) по квартире. Он писал, что у Баумгарта стало плохо с нервами и он уехал к семье в Германию, где и находится в настоящее время. Это со всей бесповоротностью показывало, что публикация работ Карела лежит теперь на мне. И вот, испытывая в душе величайшую неохоту, я принудил себя вскрыть один из ящиков. Ящик весил около двадцати килограммов и содержал в себе исключительно результаты теста на реакцию цветоизменения, проведенного над сотней работников фирмы. Меня просто передернуло. Бросив это занятие, я возвратился к прослушиванию «Волшебной флейты». В тот вечер ко мне с бутылкой вина зашел один знакомый, молодой администратор-перс, с которым мы успели сдружиться. Я слегка тяготился одиночеством и был рад случаю отвлечься беседой. Даже такая тема, как раскопки, не вызывала у меня сегодня отвращения, и я с удовольствием рассказал ему кое-что о «закулисной» стороне нашей работы. Когда мой знакомый уходил, на глаза ему попались посылочные ящики, и он поинтересовался, имеют ли они какое-то отношение к проводимым нами раскопкам. Я изложил ему историю самоубийства Вайсмана, признавшись откровенно, что мысль про то, что ящики придется вскрывать, нагоняет на меня тоску под стать физической боли. Мой собеседник со свойственной ему веселой непринужденностью и тактом обмолвился, что мог бы утром зайти и сделать это вместо меня. Если в ящиках окажутся все те же бумаги с тестами, он вызовет своего секретаря и тот прямиком направит их в Северо-Западный университет. Я понял, что таким своим предложением он как бы пытается воздать мне за мои сегодняшние откровения, и с благодарностью согласился. На другое утро, когда я вышел из ванной, он уже со всем управился. Пять ящиков из шести были наполнены заурядным стандартным материалом. Шестой, по его словам, был более «философского» характера и, возможно, мог представлять для меня интерес. На этом он удалился, а вскоре подошел его секретарь и занялся расчисткой моих апартаментов, где вся гостиная была завалена ворохами крупноформатных желтых листов. Оставшийся материал помещался в аккуратных голубых папках, отпечатанные на машинке листы были скреплены между собой металлическими кольцами. На каждой из папок от руки была нанесена надпись: «Размышления об истории». Все папки были запечатаны цветной клейкой лентой, и я понял (правильно понял, как потом выяснилось), что со смертью Вайемана к ним никто не притрагивался. Я так и не уяснил, что за ошибка побудила Баумгарта послать их в «Дженерал моторс». Видимо, он отложил их для моего ознакомления, а потом невзначай упаковал вместе с материалом на производственную тематику. Папки были не пронумерованы. Я разодрал ленту на первой попавшейся и в скором времени уяснил, что эти «исторические размышления» охватывают историю только двух прошедших столетий – период, который меня никогда особо не интересовал. Меня посетила заманчивая мысль взять и переслать эти бумаги в Северо-Западный университет, вообще в них не заглядывая. Но совесть все-таки меня одолела. Я возвратился в постель, прихватив с собой полдюжины голубых папок. На этот раз по чистой случайности я раскрыл папку как раз на нужном месте. Содержание первой из них начиналось словами: «Вот уже несколько месяцев во мне живет стойкое убеждение, что человеческая цивилизация находится под беспрестанным гнетом какого-то странного рака сознания». Интригующее высказывание. «Вот! – подумал я. – Великолепное начало для собрания сочинений Карела…» Рак сознания – еще одно определение стресса или ангедонии, синдрома отвращения к жизни, очередной душевный недуг двадцатого столетия… Я ни на секунду не воспринял смысла прочитанного буквально – я читал дальше. Странная проблема растущего числа самоубийств… Частые случаи детоубийства в современных семьях… Неизбывный страх перед атомной войной, рост наркомании. Все это, похоже, мы уже слышали. Зевнув, я перевернул страницу. Спустя несколько минут мое внимание было уже более пристальным. Не потому, что прочитанное вдруг поразило меня, как какое-то откровение; просто я подспудно начал подозревать, а не сошел ли действительно Вайсман с ума. В юности я читал книги Чарлза Форта, где говорилось о возможности существования великанов, фей, плавучих континентов. Но у Форта диковинная мешанина из были и небыли имела характер забавного преувеличения. Идеи Карела Вайсмана звучали столь же безумно, что и у Форта, но, по всей очевидности, выдвигались им с полной серьезностью. Так что Вайсман, одно из двух, либо пополнял ряды знаменитых научных эксцентриков, либо был полностью сумасшедшим. Исходя из того, что он покончил с собой, я был склонен предполагать последнее. Я продолжал читать с каким-то болезненным интересом. После вступительных страниц Вайсман переставал упоминать о «раке сознания» и приступал к подробному рассмотрению истории культуры двух соседних столетий… Все мысли Вайсмана были тщательно аргументированы и излагались безупречным слогом. Во мне ожила память о наших с ним долгих беседах в Уппсале. Уж и полдень наступил, а я все так же неотрывно был занят чтением. К часу дня я уже знал, что неожиданно открыл для себя что-то такое, о чем мне теперь не забыть до конца своих дней. Неважно, сумасшедшему или нет принадлежали эти строки – они ужасали своей убедительностью. Я был бы рад поверить, что все это бред, но по мере того как продолжал чтение, все больше в этом разубеждался. Это настолько вышибло меня из колеи, что я нарушил стародавнюю привычку и выпил за обедом бутылку шампанского. Из еды меня хватило только на сэндвич с индюшачьим паштетом. Несмотря на шампанское, я ощущал себя угрюмым и подавленным. А там, ближе к вечеру, я с окончательной ясностью прозрел эту невыразимо кошмарную картину, и рассудок у меня едва не дал трещину. Если Карел Вайсман не был сумасшедшим, то получалось, что человечество стоит перед самой страшной опасностью, которая когда-либо могла ему угрожать.

По всей видимости, возможности детально проследить, как именно Карел Вайсман пришел к своей «философии истории», нет. Это было результатом работы, проводимой неустанно в течение всей жизни. Но я могу по крайней мере обозначить те обобщения, которые он делает в своих «Размышлениях об истории». Самым замечательным даром человечества, говорит Вайсман, является его сила самообновления, а также созидания. В качестве самого простого примера можно привести то самообновление, которому человек подвергается во время сна. Усталый человек – это человек, уже находящийся в объятиях безумия и смерти. В высшей степени замечательным у Вайсмана является то, как он ассоциирует безумие со сном. Человек, владеющий рассудком, – это человек, полностью проснувшийся. По мере того как он устает, его ум утрачивает способность держаться на плаву над снами и галлюцинациями, и жизнь для него все больше проникается чертами хаоса. Так, Вайсман оспаривает широко бытующее мнение о том, что дух созидания и самообновления так уж доминирует у народов Европы начиная с эпохи Ренессанса и до восемнадцатого столетия. История человечества в этот период полна кошмара и жестокости, однако человек находит в себе силы избывать их с той же легкостью, как набегавшийся за день малолетний ребенок восстанавливает энергию во время сна. Эпоху правления королевы Елизаветы преподносят как век торжества всех светлых начал в человеке, а между тем тот, кто изучал его историю пристально, ужаснется царившему в нем бессердечию и жестокости. Людей подвергают пыткам и сжигают заживо, евреям обрезают уши, детей истязают до смерти или обрекают на смерть в фантастически грязных трущобах. И тем не менее сила оптимизма и самообновления в человеке настолько велика, что хаос жизни лишь подгоняет его на новые дерзания. Великие эпохи следуют одна за другой: эпоха Леонардо, эпоха Рабле, эпоха Чосера, эпоха Ньютона, эпоха Джонсона, эпоха Моцарта… Нет нагляднее подтверждения тому, что человек есть бог, перед которым бессильна любая преграда. И вдруг странным образом человечество будто подменяют. Это происходит ближе к концу восемнадцатого столетия. Словно в противовес светлому, жизнеутверждающему гению Моцарта вдруг возникает кошмарная жестокость де Сада. Мы внезапно словно соскальзываем в эпоху тьмы; эпоху, где гении не творят более как боги. Вместо этого они безысходно бьются как в объятиях невидимого спрута. Наступает пора самоубийств. Фактически, начинается современная история, эпоха невзгод и тревожных потрясений. Но почему это произошло так внезапно? Была ли тому причиной промышленная революция? Но она произошла не в один день и охватила далеко не всю Европу разом. Европа как была, так и оставалась землей лесов и крестьянских подворий. Чем, ставит вопрос Вайсман, можем мы истолковать несопоставимое различие между гениями восемнадцатого и девятнадцатого веков, если не предположением, что где-нибудь в тысяча восьмисотом году с земной цивилизацией случилось какое-то невидимое и вместе с тем катастрофическое изменение? Как можно происшедшей индустриальной революцией мотивировать полнейшее несходство Моцарта и Бетховена, когда последний по возрасту отставал от своего предшественника всего на четырнадцать лет! Как происходит, что мы вдруг оказываемся в столетии, где половина гениев оканчивает жизнь самоубийством или умирает от чахотки? По словам Шпенглера, цивилизации увядают подобно состарившимся растениям. Но мы-то наблюдаем у себя внезапный скачок из юности в старость! Гнет глубочайшего пессимизма принимается давить на нашу цивилизацию, находя отражение и в литературе, и в живописи, и вообще в искусстве. Но мало того, что человек неожиданно прибавляет в возрасте. Он, что представляется гораздо более важным, начинает вдруг терять силу самообновления. Можно ли представить, чтобы хоть кто-то из великих людей восемнадцатого столетия совершил самоубийство? А ведь им жилось ничуть не легче, чем их потомкам в девятнадцатом веке. Человек новой эпохи утратил веру в жизнь, потерял веру в знание. Он мыслит созвучно Фаусту: «Знанья это дать не может…«; все, что можно открыть и сделать, уже открыто и сделано. Карел Вайсман, надо сказать, историком не был, он был психологом(1). Основной доход ему составляла работа в об——-(1) Вопрос прихода К. Вайсмана к пониманию «философии истории» подробно анализируется в трехтомном издании «Философии Карела Вайсмана» Макса Вибига (Северо-Западный университет, 2015 г.) – (Прим. авт.) ласти промышленной психологии. В «Размышлениях об истории» он пишет: «В сферу индустриальной психологии я пришел в 1990 году, когда ассистентом профессора Эймза начал работу на фирме «Трансуорлд косметикс». И мне сразу же бросилась в глаза непостижимость и чудовищность сложившегося положения. Разумеется, мне и тогда было известно, что «индустриальный стресс» достиг серьезных масштабов – настолько серьезных, что стали учреждаться специальные производственные комиссии для суда над преступниками, повинными в умышленной порче оборудования, а также в нанесении увечий или убийстве товарищей по работе. Но лишь немногим были известны подлинные масштабы проблемы. Число убийств на крупных заводах и в концернах выросло вдвое по сравнению со средним уровнем таких преступлений по стране. В Америке на одной табачной фабрике в течение одного лишь года было убито восемь начальников производственных участков и двое административных работников, при этом в семи случаях убийцы после совершения преступления тут же кончали с собой. Исландская промышленная корпорация «Пластик корпорейшн» решила провести эксперимент. Там создали предприятие «открытого типа» площадью в несколько гектаров. Чтобы рабочие не чувствовали скученности или замкнутости пространства, стены были заменены силовыми полями. На первых порах эксперимент шел с большим успехом. Но прошло два года, и уровень производственной преступности на этом предприятии поднялся до среднего по стране. На страницы прессы эти цифры никогда не попадали. Психологи, подумав, решили (и правильно сделали),что опубликовать их значило себе же нажить проблем. Они рассудили, что в таких случаях лучше поступить как при тушении пожара: изолировать источник возгорания. Все глубже вникая в суть этой проблемы, я постепенно убеждался, что подлинной ее причины мы не знаем. Как сказал доктор Эймз в мою первую неделю пребывания на «Трансуорлд косметикс», коллеги-психологи откровенно расписались перед ней в своем бессилии. Он сказал, что докопаться до ее истоков невероятно трудно, ибо истоков у нее, судя по всему, великое множество: взрыв урбанизации, перенаселенность городов, ощущение человеком собственного ничтожества и все растущая людская разобщенность, непроглядная серость нынешних будней, крушение идеалов религии, да мало ли что еще. Он не стал скрывать, что не может дать ответ, верным мы движемся путем в решении проблем, возникающих на производстве, или же совсем наоборот. Мы все больше денег тратим на психиатров, на улучшение условий быта; короче говоря, все больше превращаем рабочих в больничных пациентов. Но если люди сами поставили свою жизнь в зависимость от такой иллюзии, то требовать какого-то выхода из создавшегося положения от нас, психологов, просто нереально. Вот тогда в поисках ответа я и обратился к истории, и когда эти ответы отыскал, мне захотелось наложить на себя руки. Ибо если учитывать объективный ход истории, то теперешние события были в полной мере им предрешены. Человеческая цивилизация год за годом копила в себе перегрузку; в конечном счете это не могло не кончиться крахом. И в то же время одна деталь в эту картину не вписывалась: сила самообновления, присущая человеку. По логике, Моцарт должен был кончить самоубийством: тяготы его жизни были непереносимы. Но он этого не сделал. Что убило в человеке силу самообновления? Не берусь судить даже приблизительно, каким именно образом до меня дошло, что причина здесь может крыться одна. Догадка выкристаллизовывалась медленно, в течение долгих лет. Просто я постепенно стал прозревать, что численность производственных преступлений никоим образом не соответствует так называемым «исторически обусловленным причинам». Я как бы очутился на месте главы фирмы, которому чутье смутно подсказывает, что бухгалтер явно темнит с документацией, только как, пока неясно. Вот так однажды я и заподозрил о существовании неких вампиров сознания. И с той поры мои подозрения стали подтверждаться на каждом шагу. Впервые это случилось, когда я раздумывал над возможностью применения мескалина и лизергиновой кислоты при лечении индустриальных стрессов. По своей сути, понятно, действие этих препаратов не отличается от алкоголя и табака – они оказывают раскрепощающее влияние на организм. Переутомленный работой человек впадает в напряженное состояние уже по привычке и не может сломить эту привычку одним лишь усилием воли. Стакан виски или сигарета, срабатывая на моторные центры мозга, снимают то напряжение. Однако у человека есть привычки куда более древние и прочные, чем переутомление от работы. За миллионы лет эволюции у человека выработался целый комплекс разнообразных привычек, способствующих выживанию. И если хоть одна из них выходит из-под контроля, это приводит к умственному расстройству. Человек, допустим, имеет привычку остерегаться врагов, но если он даст этой привычке возобладать над собой, то превратится в параноика. Одна из привычек, укоренившихся в человеке наиболее глубоко, – неусыпное бдение опасности и всевозможных невзгод. Она не дает человеку вглядеться в свой собственный ум, поскольку он не может позволить себе отвести настороженного взгляда от обступающего его вплотную внешнего мира. По той же причине человек упорно не замечает красоту, предпочитая концентрироваться на практических проблемах. Эти привычки угнездились в человеке настолько прочно, что их не может пронять ни табак, ни алкоголь. А вот мескалин может. Он способен проникать до самых атавистических уровней человеческого сознания и раскрепощать те центры непроизвольного напряжения, что делают человека рабом собственной скуки и окружающего мира. Признаться, на первых порах вину за высокий уровень самоубийств и производственной преступности я возлагал в основном именно на «въевшиеся» привычки. Человек должен уметь расслабляться, иначе от переутомления он становится опасным. Он должен научиться контакту с самыми глубинными уровнями психики для того, чтобы перезаряжать свое сознание. Мне подумалось, что препараты мескалиновой группы смогли бы решить этот вопрос. До последнего времени применение этих наркотических веществ не допускалось индустриальной психологией по вполне очевидной причине: мескалин расслабляет человека настолько, что тот становится попросту неспособен выполнять трудовые операции. Он начинает тяготеть единственно к созерцанию красоты мира и мистерий собственного воображения. Я подумал, что необязательно достигать именно такого состояния. Микроскопическая доза мескалина сможет высвободить созидательные силы человека, не вгоняя его в состояние ступора. Кстати сказать, предки человека, жившие два тысячелетия назад, были почти неспособны различать цвета, имея подсознательную привычку их игнорировать. Настолько тяжелой и опасной была их жизнь, что они не могли позволять себе такой роскоши. Однако со временем человек сумел изжить эту многовековую привычку, и это никак не сказалось на его жизненной активности и напористости. Все дело здесь в разумном балансе. И я объявил, что провожу ряд экспериментов с наркотиками мескалиновой группы. Результаты первых же опытов были такими чудовищными, что «Трансуорлд косметикс» немедленно расторг со мной контракт. Пятеро из десяти моих испытуемых буквально назавтра покончили с собой. Еще двое напрочь лишились рассудка и угодили в сумасшедший дом. Я решительно ничего не мог взять в толк. Ведь я сам, учась еще в университете, ставил на себе опыты с мескалином, однако результаты тогда показались мне разочаровывающими. Мескалиновое «празднество» – вещь вообще не лишенная приятности; вопрос лишь в том, любите ли вы праздники. Лично я нет – я слишком одержим работой. Полученные тогда результаты подвигли меня еще на одну попытку. Я принял полграмма мескалина. Результат был настолько диким, что при воспоминании о нем меня до сих пор пробивает нервная дрожь. Вначале были просто характерные приятные ощущения: мерно, враскачку плывущие пятна зыбкого света. Затем наступило ощущение невиданно глубокой умиротворенности и покоя, проблеск буддистской нирваны: преисполненное красоты и нежности созерцание Вселенной, и отдаленной и вместе с тем бесконечно раскрытой тебе навстречу. Спустя примерно час я вышел из этого состояния, наглядно убедившись, что никакой причины для самоубийства здесь крыться не могло. Тогда я попробовал направить внимание в глубь себя, пронаблюдать истинное состояние своих эмоций и ощущения. То, что за этим последовало, повергло меня в ужас. Я словно приник к окуляру подзорной трубы и вдруг обнаружил, что кто-то специально загораживает мне видимость, приложив с противоположной стороны ладонь. Как бы я ни старался разглядеть, что там внутри меня происходит, все мои попытки были тщетны. Тогда резким волевым усилием я попытался протолкнуться сквозь эту стену глухой темноты, и тут внезапно, но явственно почувствовал, как из поля зрения у меня поспешно ускользает что-то непонятно живое. Разумеется, под «полем зрения» я не имею в виду нечто физически осязаемое – то было чисто умозрительное ощущение. Но было оно таким потрясающе явственным, что я едва с ума не сошел от ужаса. От непосредственно угрожающей физической опасности можно спастись бегством. От этой опасности бежать было некуда, она находилась у меня внутри. Почти неделю после этого мною владел беспросветный ужас. Никогда еще в жизни я не был так близок к безумию. Ибо несмотря на то, что я вновь находился в окружении привычной действительности, безопасности при этом я уже не чувствовал. Мне казалось, что, возвратясь в мир сознания, я напоминаю собой страуса, прячущего голову в песок, то есть веду себя так, словно отказываюсь видеть опасность. Хорошо, что в ту пору я находился не у дел: заниматься чем-либо я был просто не в состоянии. Но примерно через неделю мне пришла мысль: «А чего ты, собственно, страшишься? Ведь с тобой ничего не случилось». И от этой мысли я мгновенно приободрился. А как раз через несколько дней компания «Стэндэрд моторс энд инджиниэринг» предложила мне должность начальника медицинской службы. Я принял предложение и с головой ушел в работу этого громадного многоотраслевого производственного концерна, что на долгое время лишило меня возможности уединиться с мыслями или спланировать новые эксперименты. А едва мне случалось хотя бы мимолетом подумать об опытах с мескалином, как с моим самочувствием происходил такой перепад, что я всякий раз поспешно придумывал для себя повод вернуться к этим мыслям как-нибудь в другой раз. Шесть месяцев назад я все-таки вернулся к этому вопросу; на этот раз, правда, под несколько иным углом. Мой друг Рупперт Хаддон из Принстона рассказал, как с помощью ЛСД провел у себя ряд чрезвычайно успешных экспериментов по излечению сексуальных маньяков. Излагая свою теорию, он подразумевает то самое погружение в сферу умственной привычки, о котором я веду речь. Гуссерль осознал, что, имея в своем распоряжении топографические карты, на которые нанесен каждый сантиметр земной поверхности, мы в то же время не располагаем атласом к миру своего ума. Чтение Гуссерля возобновило мою отвагу. Мысль попробовать мескалин еще раз приводила меня в ужас; феноменология же ведет отсчет именно от изначального, обычного состояния сознания. Так я снова начал делать записи, касающиеся проблем внутреннего мира человека и географии сознания. В очень скором времени я стал замечать, что какие-то скрытные внутренние силы во мне противятся тому, чтобы я проводил исследование. Стоило мне вплотную задуматься над занимающими меня проблемами, как я начинал вдруг испытывать ноющую головную боль и тошноту. Просыпаясь поутру, я ощущал себя разбитым и неотдохнувшим. Моим всегдашним увлечением была математика (хотя и на дилетантском уровне), кроме того, я неплохо играю в шахматы. И вот я стал замечать, что едва мне стоит переключить внимание на математику или шахматы, как мое самочувствие улучшается. Но как только я опять начинаю размышлять о проблемах сознания, так болезненная вялость накатывается на меня вновь. Моя собственная слабость стала выводить меня из себя. Я дал себе зарок одолеть ее любой ценой. С этой целью я выхлопотал у своих работодателей двухмесячный отпуск. Жену я предупредил, что буду плохо, очень плохо себя чувствовать. И вот, предельно сосредоточась, я намеренно обратил свой ум к проблемам феноменологии. Результат был именно такой, какой я предугадывал. Несколько дней я чувствовал себя усталым и разбитым. Затем у меня открылись головные боли и ломота. Вся принимаемая мною пища исходила теперь рвотой. Я слег. Используя методы анализа, предлагаемые Гуссерлем, я пытался мысленно «прощупать» причину своего дурнотного состояния. Жена не могла взять в толк, что со мной происходит, и сильно тревожилась, отчего мне было хуже вдвойне. Хорошо еще, что у нас нет детей, иначе бы я, конечно, не выдержал. Через пару недель я был уже так изможден, что едва мог проглатывать чайную ложку молока. Сплотив в отчаянной попытке остаток сил, я достиг самых глубинных, первородных слоев своего существа. И в этот момент я распознал местонахождение своих врагов. Я словно донырнул до морского дна, где мне внезапно сделались видны морды акул, окружающих меня плотным кольцом. Я, разумеется, не «различал» их в буквальном смысле, просто их присутствие чувствовалось столь же явственно, как можно чувствовать зубную боль. Они обретались там, на том глубинном уровне моего существа, куда свет сознания не проникает никогда. И в тот самый миг, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не завопить от невыразимого ужаса – ужаса человека, очутившегося один. на один со своей неминуемой страшной участью, – я с внезапной ясностью понял, что одолел их. Мои глубинные жизненные силы прянули на них всей своей мощью. Необъятная сила, о существовании которой в себе я и не подозревал, разлилась во мне во всю свою необъятную ширь. Силы врагов перед ней были ничтожны, и они вынуждены были отступить. Тут я почувствовал, что их скопище начинает торопливо множиться – счет шел уже на тысячи, – но вместе с тем я видел, что они передо мной попросту бессильны. Пришедшая внезапно мысль ожгла мозг, полыхнув словно молния. Мне все стало ясно. Я теперь знал. Я понял, почему им так важно, чтобы об их существовании никто не догадывался. Силы человека более чем достаточно, чтобы уничтожить их всех. Но пока человек не догадывается об их наличии, они могут на нем паразитировать, высасывая из него жизненные соки подобно вампирам. Жена, войдя в спальню, воззрилась на меня с тревожным изумлением: я хохотал как помешанный. Какую-то секунду она думала, что мой рассудок не выдержал. Но потом до нее дошло, что это смех здорового человека. Я попросил ее сходить и принести мне супа. Через двое суток я уже снова был на ногах, чувствуя себя настолько великолепно, как, пожалуй, никогда еще в жизни. На первых порах от сделанного открытия мной владела такая эйфория, что о паразитах мозга я вообще забыл. Потом я спохватился, поняв, что вести себя таким образом непозволительно глупо. У них передо мной было колоссальное преимущество: они знали устройство моего ума гораздо лучше, чем я. Если утратить бдительность, они по-прежнему могли со мной разделаться. Но в данный момент я был в безопасности. В тот день, вновь ощутив в себе через несколько часов назревающий приступ дурнотной слабости, я повторно обратился к живительному источнику внутренней силы, с оптимизмом думая о будущем человечества. Приступа как не бывало; сам же я вновь разразился безудержным хохотом. Прошла не одна неделя, прежде чем я научился сдерживать смех, всякий раз непроизвольно возникающий у меня после очередной стычки с вампирами. Понятно, мое открытие было настолько фантастическим, что постичь его смысл неподготовленному человеку было невозможно. Мне вообще-то необычайно повезло, что я не сделал этого открытия шестью годами раньше, когда работал в «Трансуорлд косметикс». В течение всего срока, предшествовавшего открытию, мой ум исподволь готовился к нему, незаметно прогрессируя в нужном направлении. После истекших месяцев я все больше проникаюсь мыслью, что дело здесь было вовсе не в удаче. У меня складывается ощущение, что на стороне человечества действуют какие-то могущественные силы, хотя какие именно, я не имею представления…» (Последнее предложение мне хочется выделить особо: я сам всегда инстинктивно это чувствовал.) «Я говорю это в связи вот с чем. Вот уже более двухсот лет ум человека является неизменной добычей вампиров энергии. Бывали отдельные случаи, когда им удавалось полностью завладеть умом человека и использовать его в своих целях. Я, например, почти уверен, что одним из таких «оборотней» рода человеческого был де Сад, чей мозг всецело находился во власти у вампиров. Богохульство и мерзость его писания не свидетельствуют, как оно нередко бывает, о некоей «демонической живости стиля» – доказательством тому является то, что книги де Сада так и остались образцом творческой незрелости, несмотря на то, что их автор дожил до семидесяти четырех лет. Целью и смыслом его жизненного творчества было усугублять разброд в людских мыслях, намеренно искажая и извращая правду о сексе. Едва я прознал о существовании вампиров мозга, как вся история двух прошедших столетий стала мне до нелепости ясной. Примерно до 1780 года (а именно этот срок является ориентировочной датой по-настоящему масштабного вторжения вампиров мозга на Землю) почти все искусство у людей носило жизнеутверждающий характер – взять музыку Гайдна и Моцарта. После вторжения вампиров мозга этот солнечный оптимизм стал для людей творчества почти недосягаем. Своими орудиями паразиты сознания всегда избирали людей с наиболее тонким интеллектом, потому что именно такие люди пользуются наибольшим влиянием у остального человечества. Очень немногим творческим натурам оказывалось под силу сбросить с себя гнет вампиров, причем такие люди обретали через это новую силу. К числу таких, несомненно, принадлежал Бетховен; Гете тоже тому пример. И это с предельной ясностью объясняет, отчего паразитирующим на уме вампирам так важно, чтобы об их присутствии никто не догадывался; чтобы человек не сознавал, что они сосут из него жизненные соки. Человек, одержавший над вампирами верх, становится для них вдвойне опасен, поскольку в нем пробуждаются силы самообновления. Видимо, в таких случаях вампиры пытаются покончить с ним иным способом: натравить на него других людей. Следует вспомнить, что смерть Бетховена наступила после того, как он, покинув дом сестры после какой-то непонятной ссоры, гнал несколько миль под дождем в открытой повозке. Обобщая множество разрозненных фактов, мы обнаруживаем, что именно в девятнадцатом веке крупные творческие личности впервые начинают сетовать на то, что «мир ополчился против них». Гайдн и Моцарт, напротив, встречали у своих современников любовь и понимание. Как только талант уходит из жизни, пропадает и общая к нему неприязнь: вампиры мозга ослабляют свою хватку, у них и без того есть за кем присматривать. По истории литературы и искусства начиная с 1780 года можно проследить, как шла борьба с вампирами сознания. Творческие личности, отказывавшиеся проповедовать пессимизм и безверие, уничтожались. Хулители же жизни зачастую доживали до самого преклонного возраста. Небезынтересно, например, сопоставить судьбу хулителя жизни Шопенгауэра и безудержного ее апологета Ницше, сексуального дегенерата де Сада и мистика эротики Лоуренса. За исключением этих очевидных фактов я не очень преуспел в изучении вампиров мозга. Я бы, пожалуй, предположил, что в небольшом количестве они присутствовали на Земле всегда. Возможно, что христианское понятие дьявола исходит из смутного, интуитивного сознания той роли, которую вампиры играли на протяжении истории человечества: их вожделения завладеть умом человека, обратив его во вред всему живому, всем жителям Земли. Но обвинять вампиров во всех бедах человеческой цивилизации было бы ошибочным. Человек – это животное, стремящееся возвыситься до бога. Многие из наших бед – неизбежный побочный эффект направленного на то усилия. У меня есть на этот счет теория, которую я попытаюсь изложить для завершения мысли. Я склонен считать, что во Вселенной существует множество цивилизаций подобных нашей, и ими также движет стремление к развитию. На ранних этапах эволюции любую цивилизацию заботит в основном то, как обуздать природную среду, как одолеть врагов, как вдоволь обеспечить себя пищей. Но рано или поздно наступает момент, когда трудности начального этапа уже преодолены, и тогда цивилизация может обратиться взором в глубь себя, вкусить радость полета мысли. «My mind to me a kingdom is»(1), – сказал когда-то Эдуард Дайер. Так вот, когда человек приходит к осмыслению того, что его ум – королевство в самом прямом смысле, огромная неизведанная страна, вот тут он и переступает ту черту, что отделяет животное от бога. ——(1) «Мой ум для меня королевство» (англ.) И я подозреваю, что вампиры мозга существуют тем, что отыскивают цивилизацию, близкую уже в своем развитии к той точке, где происходит скачок на качественно новый уровень, и начинают на такой цивилизации паразитировать, занимаясь этим до тех пор, пока в конечном счете ее не изведут. Последнее, правда, не является для них самоцелью, ведь тогда им придется разыскивать новый питающий их организм. Единственно, чего им нужно, это чтобы та колоссальная энергия, что выделяется при поступательном движении эволюции, питала их как можно дольше. Следовательно, целью вампиров является не допустить, чтобы человек прознал о мирах, скрытых в нем самом; следить за тем, чтобы его внимание рассеивалось наружу. Думаю, невозможно усомниться в том, что войны двадцатого века – преднамеренная затея вампиров. Поэтому более чем вероятно, что Гитлер, как и де Сад, был еще одним из числа отягченных злом «оборотней». Мировая война, равная по масштабу концу света, не отвечала бы их интересам, а вот затяжные войны масштабом поменьше устраивали бы их идеально. Как повел бы себя человек, доведись ему уничтожить или хотя бы прогнать вампиров мозга? Первое, что за этим последовало бы, – это, наверное, чувство небывалого облегчения ума, освободившегося наконец от гнетущего бремени; прилив сил и энтузиазма. Первый такой прилив наверняка ознаменовался бы рождением многочисленных шедевров мирового искусства. Человечество уподобилось бы детям, выпущенным из школы в день последнего звонка перед каникулами. А потом человек обратил бы свою энергию в глубь себя. Он перенял бы наследие Гуссерля (кстати, весьма примечателен тот факт, что именно Гитлер распорядился убить Гуссерля, причем как раз тогда, когда работа последнего вот-вот должна была увенчаться новыми открытиями). Человек неожиданно ощутил бы себя хозяином силы, в сравнении с которой водородная бомба кажется просто свечкой. Возможно, не без помощи таких стимуляторов как мескалин, он бы впервые сделался обитателем мира ума, точно так же, как сегодня является жителем Земли. Он бы пустился исследовать просторы своего сознания подобно тому, как Ливингстон и Стэнли исследовали Африку. Ему бы открылось, что в нем самом существует множество воплощений его собственного «я», наивысшие из которых олицетворяют то, что у наших предков носило бы имена богов. Есть у меня и еще одна гипотеза, звучащая настолько непредставимо, что я с трудом осмеливаюсь говорить о ней. Суть ее в том, что вампиры сознания, сами о том не ведая, слепо выполняют волю какой-то силы, еще более могущественной. Они, разумеется, способны вызвать гибель любой цивилизации, на которой станут паразитировать. Но если такая цивилизация каким-то образом проведает о нависшей над ней угрозе, то исход неизбежно окажется противоположным тому, который, казалось бы, логически предрешен. Одним из главных препятствий, мешающих эволюции человека, являются его докучливая лень и невежество, привычка плыть вниз по течению, полагаясь на то, что утро вечера мудренее. В каком-то смысле это, пожалуй, представляет для эволюции даже большую опасность (или уж по меньшей мере помеху), чем сами вампиры. Стоит человечеству прознать о вампирах, и сражение уже наполовину выиграно. Если у человека есть цель и вера в ее осуществление, он уже почти непобедим. Получается, вампиры сами могли бы невольно послужить причиной тому, что человек поднялся бы против собственного безразличия и лени. Однако это все так, просто слова… А вот эта проблема будет посложнее всех моих абстрактных рассуждений. Каким образом можно от вампиров избавиться? Просто взять и опубликовать «изобличающие» их факты? Даже думать смешно. Примеры из прошлого не значат вообще ничего, на них никто не обратит внимания. Надо каким-то образом привлечь к опасности внимание жителей Земли. Я мог бы сделать то, что проще всего: устроить себе телеинтервью или написать ряд газетных статей на волнующую меня тему. Что ж, может, меня и выслушают, хотя, как мне кажется, люди скорее всего просто отмахнутся от меня как от помешанного. Да, действительно, проблема из проблем. Я не вижу какого-либо способа убедить людей – разве что убедить их принять дозу мескалина. Однако нет никакой гарантии, что мескалин принесет желаемый эффект. Иначе можно было бы рискнуть и бухнуть его целую кучу в тот же городской водопровод. Нет, такая затея немыслима. Разум – чересчур хрупкая вещь, чтобы подвергать его риску, когда вампиры сознания, собравшись всем скопищем, только и выжидают момента, чтоб напасть. Теперь ясно, отчего эксперимент на «Трансуорлд косметикс» окончился полным провалом. Вампиры намеренно уничтожили тех людей, как бы предупреждая меня о возможных последствиях. Простому человеку недостает умственной организованности, чтобы оказывать им сопротивление. Вот почему так высок уровень самоубийств… Я должен узнать об этих созданиях как можно больше. До тех пор пока мое неведение о них так безмерно, они могут со мной расправиться. Когда я о них что-то разузнаю, отыщется и способ, каким можно заставить человечество осознать их присутствие…» Приведенный мной фрагмент не был, естественно, тем местом, откуда я начал чтение, – цитату я привел из середины книги. Сами по себе «Размышления об истории» представляют пространные суждения о природе паразитов сознания и их влиянии на человеческую историю. Произведение написано в виде дневника – дневника идей, и это неизбежно приводит к тому, что мысли в нем часто повторяют друг друга. В своем повествовании автор пытается, придерживаться какой-то ключевой идеи, но сам то и дело от нее отходит. Меня несказанно удивило то, как долго у Карела длились сеансы самопогружения. Мне при аналогичных обстоятельствах было бы, несомненно, труднее совладать со своей нервной взвинченностью. Однако, как я понял, уверенность Карела объяснялась тем, что он чувствовал себя в относительной безопасности перед паразитами. В первом сражении он одержал над ними верх, и голову ему вскружило торжество победы. По его словам, основная трудность состояла в том, как заставить людей поверить. Судя по всему, он не считал это вопросом, требующим немедленного ответа. Он понимал, что, если плоды изысканий подать открытым текстом, его сочтут за сумасшедшего. В общем, он повел себя так, как свойственно ученому: прежде чем что-либо публиковать, нужно еще и еще раз выверить и конкретизировать факты. Чего я никак не могу взять в толк (до сих пор не могу), это – почему он не предпринял попытки поделиться с кем-нибудь своими тайными мыслями; хотя бы с женой. Это само по себе свидетельствует о его душевном настрое. Был ли он так уверен в своей безопасности, что полагал, будто спешка теперь и ни к чему? Или его эйфория была просто очередной уловкой паразитов? Что бы там ни было, он продолжал работать над своими записями в твердом убеждении, что победа ему теперь гарантирована; до того самого дня, пока они не толкнули его на самоубийство.

Думаю, можно представить, что я чувствовал, читая эти записи. Поначалу изумленное недоверие (оно, фактически, возвращалось ко мне периодически в течение всего дня), затем волнение и страх. Я бы, наверное, принял прочитанное за бред умалишенного, если б не памятное то ощущение, пережитое мной на крепостной стене Каратепе. Я готов был поверить в существование вампиров мозга. Но что тогда? Я, в отличие от Вайсмана, не обладал стойкостью достаточной, чтобы удерживать тайну в себе. В меня вселился ужас. Я понимал, что самым безопасным было бы сжечь эти бумаги и сделать вид, что они в таком случае оставят меня в покое. Читая, я то и дело кидал настороженные взгляды по сторонам, и тут до меня дошло, что если они за мной и наблюдают, то это изнутри. Такая мысль нагоняла неодолимый страх, пока я не дошел до места, где Вайсман сравнивает их метод «подслушивания» со слушанием радио. И в этом предположении я увидел смысл. Паразиты, очевидно, гнездятся глубоко в пучине сознания, где-нибудь в «придонном» слое воспоминаний. Подходя к срединным его уровням, они рискуют себя обнаружить. Я заключил, что они, вероятно, осмеливаются подходить близко к поверхности лишь поздно ночью, когда ум утомлен и внимание ослаблено. Этим можно было объяснить то, что произошло со мной на Каратепе. Что делать дальше, я уже знал. Надо рассказать обо всем Райху: это единственный человек, к кому я отношусь с подлинной теплотой и доверием. Трагедия Карела Вайсмана, быть может, заключалась в том, что ему некому было поверить свои потаенные мысли; не было человека, отношения с которым были бы у него столь же теплыми и искренними, как у нас с Райхом. Но если сообщать все Райху, то разумнее всего будет это сделать утром, на свежую голову. А удерживать в себе тайну в течение целой ночи, я чувствовал, у меня не хватит сил. Поэтому по известному лишь нам двоим коду я позвонил Райху прямо на раскопки. Едва завидев его лицо на экране, я почувствовал, как разум мало-помалу ко мне возвращается. Я спросил, не желает ли он нынче составить мне за ужином компанию. Райх осведомился, есть ли у меня что-то к нему конкретно. Я ответил, что нет, просто мне стало лучше и опять потянуло к людям. Мне повезло: днем там к ним понаехала группа директоров из Англо-Индийской Урановой Компании, и в шесть вечера им надо было лететь ракетой обратно в Диярбакыр. Так что прибросить еще полчаса, и Райх будет у меня. Выключая телекран, я впервые по-настоящему осознал, почему Вайсман ни с кем не делился сокровенной догадкой о существовании паразитов. Сознание того, что кто-то все время «сидит» у тебя «на проводе», что тебя постоянно подслушивают, поневоле вынуждает усыплять чужую бдительность, вести себя нарочито спокойно, придавать мыслям беспечность, думая о чем-нибудь обыденном. Я заказал ужин внизу, в директорском ресторане, куда мы имели доступ. Мне показалось более разумным, если наш разговор состоится там. И за час до прихода Райха я снова улегся на кровать, закрыл глаза и, намеренно расслабясь, попытался вообще освободиться от мыслей. Странное дело, на сей раз это не составило особого труда, а упражнение на внутреннюю концентрацию ума дало ощутимо подбадривающий эффект. Кое-что стало проясняться для меня немедленно. Будучи беззастенчивым «романтиком», я извечно подвержен хандре. Хандра эта проистекает из своего рода настороженности к тебе со стороны мира. Ты чувствуешь, что от нее некуда деться, невозможно отвести глаза, забыть про нее. И вот сидишь эдак, бездумно уставясь в потолок, скованный непонятным чувством долга, когда можно было б лучше послушать музыку или поразмыслить об истории. Так вот, я осознал, что мой долг состоит теперь в том, чтобы не поддаваться влиянию окружающего мира. Я понял, что имел в виду Карел. Паразитам жизненно важно, чтобы мы не догадывались об их присутствии: одна лишь догадка о том, что они существуют, может вызвать в человеке всплеск новых целенаправленных сил. Райх появился ровно в половине седьмого и сразу же заметил, что я выгляжу намного лучше. За бокалом мартини он поведал, чем они там живут со времени моего отъезда: в основном словесными дебатами насчет того, под каким углом лучше углублять первый туннель. В семь вечера мы спустились вниз ужинать. Нам предоставили места за столиком, укромно расположенным возле окна. Несколько человек приветствовали нас почтительным кивком (за прошедшие два месяца мы обрели славу международных знаменитостей). Расположившись за столиком, мы заказали замороженную дыню, а Райх потянулся за листом с перечнем вин. Этот лист я отстранил от него, сказав: – Я б не хотел, чтобы ты еще что-нибудь сегодня пил. Скоро поймешь почему. Нам обоим надо будет иметь ясную голову. Райх посмотрел на меня непонимающе. – В чем дело? Я как понял, ты ничем таким не собирался заниматься? – Мне пришлось так сказать. То, что я тебе сообщу, надо будет до поры хранить в секрете. Райх, улыбнувшись, сказал: – Ну, раз уж тут такое дело, надо б, наверное, заглянуть под стол: вдруг там микрофоны! Я сказал, что в этом нет необходимости: тому, что я сейчас сообщу, не поверит никакая разведслужба. На этот раз в глазах Райха мелькнуло замешательство. И я начал с того, что спросил: – Надеюсь, я оставляю впечатление вменяемого и психически вполне нормального человека? – Ну а как же! – А если б, допустим, я сказал, что через полчаса ты усомнишься в здравости моего рассудка? – Ради бога, изъясняйся прямо, – нетерпеливо перебил Райх. – Я же вижу, ты абсолютно в себе. Ну, так в чем дело? Что-нибудь новое про наш подземный город? Я покачал головой. Поскольку на лице Райха читалась теперь полная растерянность, я сказал ему, что весь сегодняшний день занимался чтением бумаг Карела Вайсмана. – Кажется, я понял, отчего он покончил с собой, – заключил я. – Отчего?! – Думаю, будет лучше, если ты прочтешь об этом сам. Он излагает это доходчивей, чем я. Но суть здесь вот в чем. Я не верю в то, что он был сумасшедшим. Это не было самоубийством. Это походило скорее на насильственную смерть. Я говорил, а сам с тревогой думал, не сочтет ли Райх меня за сумасшедшего, поэтому мысли свои старался излагать как можно более внятно и сдержанно. К оглегчению, по его лицу нельзя было сказать, что он думает обо мне то, что вроде бы напрашивается само собой. Он лишь произнес: «Знаешь, давай все-таки выпьем, если ты не против. Иначе мне сложно воспринимать». Так что мы заказали полбутылки французского красного «Нуи Сен Жорж» и вместе его распили. Я как можно более сжато изложил теорию Вайсмана о паразитах мозга, начав с того, что напомнил Райху об опущении, пережитом мной на стене каратепской твердыни, а заодно о беседе, состоявшейся вслед за тем между нами. Мои симпатия и уважение к Райху за время рассказа выросли, можно сказать, вдвое. Я понял бы его, сведи он весь наш разговор на шутку, а потом, едва откланявшись, вызвал санитаров со смирительной рубашкой. Пожалуй, даже то, что я вкратце успел ему поведать, воспринималось как бред сумасшедшего. Однако Райх понял, что в бумагах Вайсмана я вычитал нечто, поразившее меня своей убедительностью, и хотел разобраться теперь во всем сам. Помню, когда мы с ним шли, поднимаясь после ужина ко мне в номер, все происходящее казалось мне каким-то сном. Если я был во всем прав, то получалось, что состоявшаяся только что между нами беседа явилась одной из самых важных во всей истории человечества. И вместе с тем вот они мы – два обыкновенных человека – идем ко мне в номер, подальше от людских глаз; а по пути нас то и дело останавливают тучные респектабельного вида мужчины, докучая просьбами представить нас их женам. Все это выглядело донельзя заурядно и банально. Уставясь в широченную спину Райха, легко и проворно одолевающего впереди ступени лестницы, я с волнением соображал, а действительно ли он поверил тому фантастическому рассказу, который сейчас от меня услышал. Я понимал: целость моего рассудка в значительной мере зависит теперь от того, поверит ли он мне. Возвратясь в номер, мы налили по стакану апельсинового сока. Теперь Райх понимал, для чего я настаивал, чтобы головы у нас были ясные. Он отказался даже курить. Я подал ему папку «Размышлений об истории», указав в ней место, которое приводил уже выше; сам, примостившись возле, перечел его еще раз вместе с ним. Закончив чтение, Райх молча поднялся и с хмурой сосредоточенностью принялся шагать из угла в угол. В конце концов я нарушил молчание: – Ты понимаешь, что, рассказав обо всем, я втянул тебя в смертельно опасную игру, – если только это не безумная фантазия? – Это меня мало волнует, – ответил Райх. – Опасность была и прежде. Но вот чего мне хотелось бы знать, так это насколько далеко она заходит на самом деле. Я, в отличие от тебя, не ощущал в себе присутствия этих вампиров сознания, поэтому мне трудно судить. – Как и мне. Мои познания ничуть не глубже твоих. Остальные папки Вайсмана изобилуют размышлениями о сущности этих вампиров, но там нет ничего определенного. Мы вынуждены начинать почти с нуля. Несколько секунд Райх пристально на меня смотрел, затем спросил: – Ты действительно веришь этому? Скажи, веришь? – Рад был бы не верить, – ответил я. Просто абсурд. Разговор у нас звучал как какой-нибудь диалог из Райдера Хаггарда. Но происходило все это наяву. Вслед за тем с полчаса наш разговор петлял, переползая с одной случайной темы на другую, пока Райх не сказал: «Одно нам, во всяком случае, надо сделать немедленно. Всю беседу мы должны записать на магнитофон, а запись нынче же вечером поместить в банк. Если с нами этой ночью что-нибудь случится, она послужит предостережением. Заподозрить в сумасшествии двоих людям будет все-таки труднее, чем одного». Он был прав. Мы взяли мой магнитофон и осуществили предложенную Райхом запись, зачитывая выборочно вслух фрагменты из рукописей Вайсмана. Заключительное слово взял на себя Райх. Он сказал, что пока еще точно не известно, какой человек – больной или здоровый – писал эти строки. Но его предостережение звучит в достаточной мере убедительно, и к нему стоит прислушаться. Причина смерти Вайсмана все еще неясна, но у нас на руках имеются дневниковые записи, сделанные им за день до смерти, и по ним видно, что писал их человек психически абсолютно здоровый. Когда пленка кончилась, мы запечатали кассету в пластиковый пакет и спустились вниз сбросить ее в ночной сейф банка Англо-Индийской Урановой Компании. Затем я позвонил домой управляющему и сообщил, что мы поместили к нему в ночной сейф кассету весьма ценного содержания и просим до поры переправить ее в подземное хранилище банка. На этот счет не возникло никаких проблем: управляющий подумал, что мы имеем в виду какую-то важную информацию, относящуюся к городу или к деятельности Компании, и обещал, что лично за всем проследит. Я сказал Райху, что теперь, наверное, разумнее всего будет отправиться спать, и высказал на этот счет предположение, что разум полностью пробудившегося человека менее всего подвержен влиянию паразитов. Мы условились, что всю ночь не будем отключать между собой телекранной связи на случай, если кому-то из нас потребуется помощь. На этом мы расстались. Я не колеблясь принял сильную дозу снотворного, несмотря на то, что времени было всего десять часов, и стал укладываться. Опускаясь головой на подушку, я мысленно приказал себе ни о чем не думать и немедленно засыпать, что у меня и получилось буквально за считанные секунды. Погружаясь в сон, я чувствовал, что мысли у меня в полном порядке и подчинении; мне без особого труда удалось удержать их от бесцельного блуждания. Наутро в девять часов меня разбудил Райх; для него было облегчением узнать, что со мной все благополучно. Через десять минут он подошел ко мне в номер завтракать. Сидя в то утро в пронизанной ярким светом комнате за стаканом холодного апельсинового сока, мы в первый раз поразмыслили о паразитах предметно и не впустую. В мыслях у себя мы чувствовали бодрость и остроту, а беседу целиком записали на пленку. Перво-наперво мы сообща подумали о том, сколько времени нам удастся держать паразитов в неведении, что факт их существования уже раскрыт. Получалось, что знать этого нам не дано. Однако Вайсман прожил шесть месяцев, из чего можно было заключить, что кара паразитов не постигает мгновенно. Следовало учитывать также и то, что они знали о намерении Вайсмана покончить с ними, и его смерть фактически была не чем иным, как противодействием их тому намерению, которое Вайсман надеялся со временем осуществить. Так что он был «меченым» уже с самого начала. Опять-таки, читая позавчера «Размышления об истории», я не чувствовал на себе ничьего постороннего наблюдения, совладав с охватившими меня поначалу растерянностью и паническим страхом, окончательно почувствовал себя совершенно здоровым человеком как физически, так и умственно. Я постепенно накапливался решимости дать бой врагу (когда-то бабушка мне рассказывала, что в самом начале второй мировой войны народ выглядел радостным и одухотворенным как никогда – теперь я великолепно понимал почему). Так что «они», возможно, еще и не прознали, что секрет Вайсмана уже перестал быть секретом. В сущности, здесь не было ничего странного. Мы ничего не знали о численности паразитов (если такое понятие как «численность» может быть вообще к ним отнесено), и если они связывали себя прослеживанием за пятью миллиардами жителей Земли (население земного шара на сегодняшний день), то опасность была не столь уж и велика. «Предположим, – сказал Райх, – что Юнг со своей теорией был прав; что человечество действительно являет эдакий исполинских масштабов «ум», безбрежный океан «подсознательного». Заодно представим, что эти паразиты представляют собою существ, обитающих в глубинах этого океана и избегающих подходить чересчур близко к поверхности из боязни себя раскрыть. В таком случае могут пройти годы, прежде чем они проведают, что нам известно об их существовании, да и то если мы сами себя выдадим, как это сделал Вайсман, подняв средь них переполох». В таком случае возникала проблема. Еще вчера вечером мы считали, что информацию о паразитах легче всего добыть, если с помощью транквилизаторов погрузиться в себя и обозреть свой ум изнутри. Теперь мы понимали, что это рискованно. Но в таком случае, каким еще способом можно проникнуть в глубь сознания, если не прибегать к наркотикам? К счастью для нас, этот вопрос с достаточной четкостью освещал у себя в дневниках Вайсман, о чем мы узнали в течение одного дня, штудируя его «Размышления» страницу за страницей. Феноменология Гуссерля – вот тот метод, который был нам нужен. Гуссерль бился над составлением «структурной карты сознания» (или «географии» сознания: как мы предпочитали ее называть), которая составлялась у него исключительно посредством углубленного самосозерцания. И мы, призадумавшись, увидели в этом здравый смысл. Если требуется составить карту неизведанного континента – скажем, одного из мангровых районов Венеры, – вовсе ни к чему тратить время, продираясь сквозь заросли. Вся надежда должна возлагаться исключительно на вертолет и приборы. Самое главное здесь – научиться искусству различать местность сверху, уметь по цвету распознать болотистый участок и тому подобное. Что же касается географии человеческого сознания, то главное здесь состоит не в том, чтобы очертя голову ринуться к его придонным областям, а в том, чтобы суметь подобрать слова, нужные для описания того, что нам о структуре нашего сознания уже известно. С помощью карты я смогу пройти от Парижа до Калькутты, без нее я забреду куда-нибудь в Одессу. Что, если б мы овладели аналогичной «картой» ума? Человеку тогда стало бы по силам обойти все его ареалы: от смерти до мистического озарения, от кататонии до гениальности. Позвольте мне изложить эту мысль в несколько ином ракурсе. Ум человека подобен мощнейшему электронному компьютеру, способному на самые невероятные мыслительные операции. А человек, как это ни прискорбно, не знает, как им пользоваться. Просыпаясь поутру, он всякий раз подходит к панели этого прибора и начинает крутить ручки, нажимать кнопки. Однако какая нелепость: имея в своем распоряжении такую сверхмощную машину, человек умеет выполнять на ней только простейшие операции, решая таким образом лишь самые незамысловатые, простецкие задачи. Правда, есть отдельные люди, именуемые «гениями». Они могут проделывать с ней гораздо более замысловатые вещи: заставлять ее писать симфонии и стихи, открывать математические законы. Есть и еще немногие – судя по всему, на голову выше остальных: эти направляют машину на дальнейшее раскрытие ее собственных творческих потенциалов. Они используют ее устройство с целью выявить, чего еще можно добиться при ее посредстве. Им ведомо, что она способна на создание таких шедевров, как «Симфония Юпитера» и «Фауст», «Критика чистого разума» и многомерная геометрия. Но все эти творения появились на свет в каком-то смысле невзначай или по крайней мере по наитию. Что и говорить, многие великие научные открытия совершены были по чистой случайности. Вот почему первой задачей ученого при их рождении должно стать постижение тайных законов, управляющих механизмом их возникновения. И этот «электронный компьютер» представляет собой величайшую из тайн, ибо для человека познать секрет его устройства было бы равнозначно тому, что обратиться в бога. Так на какую же еще грандиозную цель может быть направлено сознание, как не на изучение законов своего развития? И в этом состоит значение слова «феноменология», быть может, единственно наиважнейшего слова в языке человеческой цивилизации. Сама неохватность задачи переполняла нас благоговейным ужасом, однако в уныние бессилия не ввергала. Ученому не свойственно впадать в уныние при мысли о том, что путь к окончательному открытию бесконечно далек. Опять и опять, – я бы сказал, тысячу раз в последующие несколько месяцев, – мы неустанно твердили, что нам по силам понять, отчего вампирам так важно ничем не обнаруживать своего присутствия. Ведь вся беда в том, что человечество привыкло воспринимать свою умственную угнетенность, как нечто само собой разумеющееся, как естественное состояние. Но стоит лишь человеку подвергнуть это состояние сомнению, восстать против него, и перед человеком ничто не устоит. Помню, около полудня мы спустились вниз и пошли в столовую выпить чаю (кофе мы тогда уже считали за наркотик и избегали его употреблять). Так вот, пересекая площадь перед главным зданием Англо-Индийской Урановой Компании, мы вдруг обнаружили, что смотрим на озабоченно снующих вокруг людей со снисходительной жалостью небожителей. Все эти люди настолько были обременены своими мелкими будничными хлопотами, так безнадежно утопли в своих несбыточных, пустых грезах, в то время как мы, в противоположность им, наконец твердо ощущали реальность – ту единственно подлинную реальность, что обеспечивает поступательное развитие ума. Первые результаты сказались незамедлительно. Я избавился от излишнего веса, а физическое самочувствие у меня стало попросту безупречным. У меня наладился сон – он был теперь крепким и глубоким, и просыпался я абсолютно бодрым и здоровым. Мои мыслительные процессы обрели удивительную четкость. Я мыслил сдержанно, неспешно, можно сказать, педантично. Мы оба понимали, насколько все это важно. Вайсман сравнивал паразитов с акулами. Что ж, действительно, пловец легче всего может привлечь к себе внимание акулы, если начнет барахтаться и вопить на поверхности воды. Мы не думали допускать такой ошибки. Вместе с Райхом мы возвратились на раскопки, но вскоре нашли себе повод бывать там как можно реже. Это было нетрудно, поскольку оставшаяся работа входила в компетенцию скорее инженеров, чем археологов. Во всяком случае, Райх вознамерился перевезти аппаратуру в Австралию исследовать местность, описанную Лавкрафтом в «Тени из Времени». Похоже, это была интересная перспектива для поиска, так как все наши предыдущие находки показали, что Лавкрафт был своего рода провидцем. Теперь же, в августе, мы решили просто устроить себе отпуск, причиной назвав жаркий сезон. Изо дня в день мы бдительно высматривали какие бы то ни было признаки появления паразитов. Работа шла гладко, без срывов; каждый из нас ощущал одинаковое чувство физической и умственной полнокровности, одновременно поддерживая в себе неусыпную бдительность на любой случай «мозгового вторжения», описанного Вайсманом. Мы ничего не чувствовали, и это заставляло нас теряться в догадках. Причину тому я случайно обнаружил, оказавшись в начале октября наездом в Лондоне. Договор по найму квартиры на Перси-стрит нуждался в обновлении, и я все никак не мог решить, стоит насчет этого беспокоиться или нет. В конце концов я утренним ракетопланом вылетел в Лондон и к одиннадцати был уже у себя на квартире. И вот, едва переступив порог своей комнаты, я почувствовал, что они бдят. Месяцы ожидания этого момента обострили мою чувствительность. Раньше я бы просто проигнорировал это ощущение внезапной тяжести, подумав по привычке, что это у меня так, внутри что-нибудь не в порядке. Но с той поры я многое для себя уяснил. Например, когда человек начинает вдруг жаловаться на невесть откуда берущийся нервозный трепет («что-то дрожь пробирает», – сетуем, как правило, мы), то это на деле есть не что иное, как сигнал тревоги: кто-то из паразитов чересчур близко поднялся к поверхности сознания и дрожь возникла вследствие того, что чужое присутствие стало явственно ощутимым. Едва очутившись в комнате, я уже достоверно знал, что паразиты мозга за мной наблюдают. Сказать, что они находились «там», внутри комнаты, звучало бы, наверное, как парадокс: ведь я уже сказал, что они находились «внутри» меня. На самом деле это просто от неадекватности современного языка. Всеобщие ум, пространство и время сливаются в некотором смысле воедино, как верно замечал Уайтхед. Наш ум на самом деле не находится у нас «внутри», как это можно сказать о кишках. Индивидуальная сущность каждого человека – это своего рода небольшое обособленное взвихрение в единой атмосфере совокупного разума, микроскопическое отражение всего человечества. Так что когда я вступил в комнату, паразиты находились одновременно и внутри меня, и поджидали меня там, в комнате. Бумаги, вот что они караулили. Недели тренировок не прошли даром. Я допустил, чтобы мой ум «покачнулся» под их пристальным взором, подобно тому, как клонится по ветру дерево или больной сгибается под тяжестью своего недуга. И опять у меня возникла непроизвольная ассоциация – не с акулами, а скорее со спрутами, зловещими обитателями безмолвных глубин, которые сейчас за мной скрытно наблюдают. Я принялся заниматься своими делами, сделав вид, что не замечаю постороннего присутствия. Я даже подошел к ящикам и заглянул туда, сподобясь как бы мельком, с обычным безразличием подумать о работах по психологии. Именно теперь я ясно сознавал, что сила мышления во мне обрела совершенно иную качественную характеристику. Я был полностью свободен от того человека, который еще два месяца назад был для меня «Гилбертом Остином». Общего с ним у меня было не более, чем у кукловода со своей марионеткой. И в то же время, зная, что за мной со стороны наблюдают паразиты, я незаметно вновь слился с собой тогдашним, став, так сказать, «пассажиром своего прежнего «я». Страха, что могу себя раскрыть, у меня не было, я владел собой в достаточной мере уверенно. Я сомкнулся с сущностью «прежнего» Гилберта Остина, и теперь это уже он расхаживал по комнате, звонил в Хампстед справиться о здоровье миссис Вайсман и в конечном итоге сделал звонок в агентство по хранению, попросив свезти мебель (меблировка в квартире принадлежала мне) и ящики с бумагами на склад. После этого я спустился вниз, переговорил с хозяином дома, а оставшуюся часть дня провел в Британском музее за разговором с Германом Беллом, директором отдела археологии. Все это время я по-прежнему чувствовал на себе наблюдение паразитов, хотя теперь и не столь пристальное. После того как я позвонил в фирму по перевозке мебели, чтобы оттуда прислали машину за ящиками, их интерес ко мне явно ослаб. Вслед за тем на протяжении почти двух суток я следил, чтобы мои мысли вращались исключительно вокруг рутинных вопросов, по преимуществу работ на Каратепе. Это было не так трудно, как, возможно, кажется (большинство тех, что еще продолжают чтение, поймут). Главное здесь было «вжиться в роль», отождествив себя с исполняемым персонажем; подыграть ажиотажу Белла насчет раскопок и так далее. Я разгуливал по Лондону, встречался с друзьями, позволил завлечь себя на «междусобойчик», где мне пришлось разыгрывать из себя светского льва (»междусобойчик», впрочем, напоминал скорее банкет: едва заручившись у меня обещанием прийти, хозяйка поназвала сотню гостей). Я намеренно заставил свой ум работать в старой манере – иными словами, посредственно. Я дал себе перевозбудиться, а затем по дороге домой впасть в уныние. На обратном пути в самолете я позволил себе сокрушенно покаяться, зачем я так дурацки убил время, и зарекся никогда больше не гусарствовать по чьей-либо прихоти. Когда вертолет Компании опустил меня в Диярбакыре, мне показалось, что небосвод снова чист. Но все равно следующие двое суток я продолжал держаться начеку, бдительно ограждая мысли в ожидании, когда на раскопки возвратится Райх. Так что соблазна расслабиться у меня не было. Как только Райх вернулся, я сообщил ему обо всем со мною происшедшем. Я высказал соображение насчет того, что, распорядившись перевезти ящики на склад, вообще уничтожил интерес паразитов к своей персоне. Но обольщаться излишней уверенностью никто из нас и не думал. То, что со мною произошло, навело нас еще на одну догадку о паразитах. Стало ясно, что они не держат постоянного наблюдения за каждым человеком в отдельности. Однако если так, то почему люди не «прозревают» (скажем, как мы) тотчас же, как только выходят из-под прямого наблюдения у паразитов? Над этим вопросом мы ломали голову в течение двух суток. Первым ответ пришел в голову Райху. Он как-то недавно разговаривал с женой Эвереста Рейбке, президента Компании. Ее супруг буквально на днях улетел на Луну, отдохнуть пару недель от «нервов». Она посетовала, что нервы у супруга действительно расшатаны. Но почему?» – недоуменно спросил у нее Райх; ведь было совершенно очевидно, что дела Компании находятся в полном порядке. «Так-то оно так, – отвечала супруга, – но на такой сумасшедшей по ответственности должности, да еще такого гигантища, как Компания, он уже сам по привычке начинает заводиться от своих забот и ничего не может с этим поделать». Вот оно что: привычка! Стоит лишь вдуматься: как все просто, как до банальности просто! Сколько уж лет психологи не устают повторять, что человек во многом напоминает собой машину. «Лорд Лейстер» сравнил людей со старинными часами, механизм которых исправно тикает еще с дедовских времен. Одно лишь травмирующее психику ощущение, запавшее в душу ребенка, может потом стать основой невроза, который будет давать знать о себе всю жизнь. Ощущение счастья, дважды или даже единожды пережитое в детстве, может сделать человека пожизненным оптимистом. Тело искореняет остатки физического недуга в недельный срок; ум сохраняет зароненное в него семя страха или синдром душевной болезни на всю жизнь. Почему? Потому что одна из черт ума – его закоснелость. Она существует в нем неизбывно, до тех пор пока в организме есть сила к жизни. Ум работает по раз и навсегда установившимся привычкам, сломить которые чрезвычайно трудно, особенно отрицательные. Иначе говоря, человек, получая «завод» от паразитов, уподобляется часам с заведенной пружиной; текущего осмотра он требует не чаще раза в год. Кроме того, Вайсман открыл, что люди и сами «заводят» друг друга, избавляя тем самым паразитов от излишних хлопот. Отношение к жизни передается от родителей к детям. Один мрачный и пессимистичный писатель, наделенный мощным талантом, заражает своим влиянием целую плеяду писателей, а те в свою очередь распространяют это влияние на всех образованных людей в стране. Чем больше мы узнавали про паразитов, тем нам делалось яснее, насколько все здесь ужасающе просто, и тем невероятнее казалась удача, благодаря которой мы вышли на секрет их существования. Прошло порядочно времени, прежде чем мы поняли, что слово «удача» имеет столь же неудобоваримое и размытое по смыслу значение, как и большинство абстрактных существительных в человеческом языке, и что подлинный смысл этого понятия совершенно иной. Само собой, очень много времени мы проводили за обсуждением, кого еще мы можем посвятить в свою тайну. Это была проблема не из легких. Начали мы неплохо, но один лишь неверный шаг грозил погубить все. Перво-наперво надо было заручиться гарантией, что лица, отобранные в качестве кандидатур, будут способны воспринять то, что мы им сообщим. Дело даже не в том, что нас могли счесть за сумасшедших, – это теперь не очень нас и беспокоило, – а в том, чтобы застраховать себя от того, как бы какой-нибудь опрометчиво избранный «союзник» не выдал с головой все наши планы. Мы просмотрели уйму трудов по психологии и философии с целью выяснить, можно ли найти в среде интеллектуалов людей, мыслящих созвучно нам. Таких мы присмотрели нескольких, но на контакт с ними выходить не спешили. По счастью, метод феноменологии мы с Райхом усвоили быстро: никто из нас не занимался философией углубленно, вследствие чего нам не надо было теперь избавляться от каких бы то ни было установившихся воззрений; семена Гуссерля упали на благодатную почву. Так как нас ожидало не что иное, как война, надо было не мешкая изыскать какой-то способ обучать людей этой умственной дисциплине. Полагаться на одну лишь смекалку было недостаточно, необходимо было в самые сжатые сроки научить их защищаться от паразитов сознания. Все дело состоит в следующем. Стоит лишь человеку уразуметь, каким именно образом ему надлежит использовать свой ум, как все остальное дается уже легко. Вся беда в привычке, которую люди выработали в себе за миллионы лет; привычке отдавать все внимание окружающему миру, воображение воспринимая как своего рода бегство от действительности, вместо того чтобы уяснить, что оно есть не что иное, как краткий экскурс в неизведанные, необъятные просторы сознания. Мы уже свыклись с традиционным представлением о том, как работает наш мозг – не «мозг» в прямом смысле, а совокупность чувств и представлений. Я понял прежде всего: невероятную трудность составляет уяснить, что чувство – это, по сути, одна из форм представления. У нас эти понятия традиционно разделяются глухой перегородкой. Я смотрю на человека и сознаю, что «вижу» его – это считается объективным. Ребенок смотрит на человека и говорит: «У-ух, какой он страшный». Ребенок его чувствует – мы называем это субъективным. Мы не сознаем, насколько нелепы такие определения и какую путаницу они вносят в мысли. Ведь в каком-то смысле «чувство» ребенка – это то же «представление«; но гораздо примечательнее то, что акт видения у нас в свою очередь также относится к чувственной сфере. Задумаемся на секунду, что происходит, когда мы пытаемся навести резкость у бинокля. Мы крутим колесико, но какое-то время ничего не видим, кроме ряби. Вдруг один лишь оборот, и изображение вмиг обретает яркость и четкость. Еще представим: вот нам, допустим, говорят: «Старик такой-то прошлой ночью умер». Ум у нас, как правило, так забит посторонними мыслями, что эти слова не вызывают в нас вообще ничего; или скорее, чувство в нас так же невнятно и размыто, как изображение в бинокле с ненаведенной резкостью. Проходит неделя, другая; мы спокойно сидим у себя в комнате за чтением, и как-то невзначай на ум приходит память о том старике, что умер, – как вдруг нас будто током пронизывает запоздалое чувство горестной жалости: ощущение «сфокусировалось». Какое еще доказательство нужно для того, чтобы убедиться, что чувственное и эмоциональное восприятие в сущности одно и то же? Эта работа носит исторический, а не философский характер, и вдаваться далее в феноменологию я не буду (этому посвящены другие мои работы; кроме того, в качестве великолепного введения в предмет я бы рекомендовал книги «Лорда Лейстера»). Однако этот приведенный мной философский минимум необходим, чтобы представить, как складывалась во времени борьба с паразитами сознания. Потому что, задумавшись глубоко над всем этим, мы поняли, что главным оружием паразитов является своеобразный «глушитель мысли», принципом действия чем-то схожий с устройством для создания радиопомех. Наделенный сознанием человеческий ум постоянно устремлен во Вселенную. «Неусыпная жизнь Ego(1) состоит в постижении». Так астроном, пытливо вглядываясь в небесный свод, выискивает там новые планеты. А находит он ——(1) «Я» (лат.) их не иначе, как сличая новые фотоснимки звезд со старыми. Если звезда сместилась, значит, это не светило, а планета. Таким же вот кропотливым изучением, только в поисках «сути» постоянно заняты наши мысли и чувства. «Суть» очерчивается тогда, когда при сравнении двух каких-либо качественных характеристик нам вдруг открывается что-то новое про каждую из них. Возьмем невероятно простой пример: ребенок впервые видит огонь. На первый взгляд он может показаться ему воистину восхитительным: уж и теплый, уж и яркий, уж и блещет заманчиво. Но стоит ребенку сунуть в огонь пальчик, как ему откроется новое его свойство: огонь жжется. И все равно он теперь уже не скажет, что огонь – это только «плохо» (разве какой-нибудь совсем уж пугливый и нервный ребенок сможет такое сказать). Ребенок, подобно астроному с его звездными картами, сличает два разных ощущения одно с другим и делает вывод, что одно свойство огня следует полностью отделять от прочих. Такой процесс и называется постижением. А теперь представим, что паразиты мозга именно тем и занимаются, что специально «затуманивают» нам чувства, когда мы пытаемся сличать друг с другом ощущения. Это будет аналогично тому, как, скажем, снять с нашего астронома обыкновенные очки и заменить их на такие же, только с дымчатыми стеклами. Он усиленно вглядывается в свои звездные карты, но из этого мало что выходит. В таком положении мы не можем анализировать свои опущения. А если мы к тому же еще слабы и невротичны, то тогда уясняем себе как раз противоположную суть явления: например, что огонь «плохой», потому что жжется. Читателей, далеких от философии, прошу меня извинить, но эти пояснения совершенно необходимы. Целью паразитов было не допустить, чтобы человек вырос до полного осознания своей силы. И этого они добивались тем, что «глушили» эмоции, вносили сумятицу в чувства с тем, чтобы он ничего не мог из них для себя вынести, и блуждал в тумане своего сознания. Так вот, «Размышления об истории» Вайсмана стали первой попыткой на примере двух прошедших столетий рассмотреть, как осуществлялась агрессия паразитов против земной цивилизации. И уяснили мы, едва не в первую очередь, следующее. Взять творчество поэтов-романтиков начала XIX века, таких, как Вордсворт, Байрон, Шелли, Гете. Они коренным образом отличались от своих предшественников Драйдена, Попа и др. Их умы подобны были мощным биноклям, способным с колоссальной силой фокусировать бытие человека. Ум Вордсворта, когда тот ранним утром озирал с Вестминстерского моста Темзу, вдруг возгудел подобно турбине, и за секунду времени множество отпечатков упорядоченно наложились друг на друга. Поэт на мгновенье увидел человеческую жизнь сверху – не червем земным, как извечно, но с высоты орлиного полета. И всякий раз, когда человек – будь он поэтом, ученым, государственным деятелем – видит жизнь таким образом, у него появляется грандиозное ощущение своей силы и храбрости, осознания смысла жизни и предназначения человеческой эволюции. И вот именно в тот переломный момент истории, когда человеческий ум готов был совершить грандиозный скачок на новую ступень развития (эволюция всегда происходит скачкообразно, подобно тому, как электрон перепрыгивает с одной орбиты атома на другую), паразиты и обрушились всей своей силой. Их план вторжения был коварен и дальновиден. Они взялись манипулировать главенствующими умами планеты. Эта трагическая истина была четко обозначена Толстым в «Войне и мире», где он высказал мысль, что «так называемым великим людям… принадлежит малое значение в истории», что она движется своим ходом. Ведь все главные участники наполеоновской войны действовали механически, будучи просто пешками в руках у паразитов разума. Ученым подспудно вменялось исповедовать догматизм или быть отъявленными материалистами. Как именно? – путем внушения им глубокой внутренней неуверенности, от которой те бежали, с облегчением хватаясь за спасительный довод, что наука, дескать, есть «чисто объективное знание» (вспомним, как паразиты пытались переключить ум Вайсмана на математические задачи и шахматы). Коварный подкоп велся и под людей творчества: писателей, художников. Такие гиганты, как Бетховен, Гете, Шелли, судя по всему, вызывали у паразитов чувство ужаса. Они сознавали, что несколько десятков подобных людей наверняка способны вывести человечество на новый этап эволюции. И вот Шуман и Гельдерлин лишаются рассудка, Гофман гибнет от пьянства, Колридж и Де Куинси – от наркотиков. Гении уничтожаются торопливо и безжалостно, как мухи. Удивительно ли, что великие мастера искусства XIX века чувствовали, что мир настроен против них. Удивительно ли, что с таким проворством – слепящим ударом безумия – было покончено с храбрецом Ницше, безоглядно взывавшим к оптимизму в человеке. Более подробно в этот вопрос я вдаваться не буду, книги «лорда из Лейстера» покрывают его с исчерпывающей полнотой. И вот я сказал, с того самого момента, как существование паразитов разума перестало быть для нас секретом, мы избежали хитро подстроенной ими ловушки. А называлась эта ловушка не иначе как история. Сама история была их главным оружием. Они ее «фиксировали», и по прошествии двух столетий человеческая история стала иметь вид притчи о людском бессилии, о безразличии природы, о беспомощности человека перед лицом Неотвратимости. И когда до нас дошло, что история «фиксирована», ловушка перестала для нас существовать. Теперь, обращаясь памятью к Моцарту и Бетховену, Гете и Шелли, мы думали: «Да если бы не паразиты, такие творения, пожалуй, мог бы создавать каждый человек!» Мы понимали теперь, что рассуждения о бессилии – полный вздор. В каждом из людей сокрыта невиданная сила… если б только всякую ночь ее не высасывали из нас эти вампиры разума. Само собой разумеется, сознания одного лишь этого было достаточно, чтобы сердца у нас зажглись небывалым оптимизмом. На этой ранней стадии наше восторженное состояние усугублялось еще и неосведомленностью о паразитах. Зная, что для них важно держать свое существование в тайне от людей, мы сделали скоропалительный вывод (за что нам пришлось впоследствии заплатить дорогой ценой), что они на самом деле не властны причинить нам вред. Нас, правда, беспокоила непонятная причина самоубийства Карела, но его вдова высказала версию, показавшуюся мне убедительной. Карел имел привычку класть себе в чай сахариновые таблетки. Цилиндрик с цианидом по форме мало чем отличается от продолговатой стекляшки с сахариновыми таблетками. Что, если поглощенный работой Карел по недосмотру кинул в чай вместо сахарина цианид? Здесь, конечно, он моментально обнаружил бы запах. Но если, скажем, паразиты каким-то образом притупили у Вайсмана обоняние – так сказать, «заглушили» его? Вот он, допустим, ни о чем не подозревая, сидит у себя за столом, мыслями целиком уходя в работу, к тому же и порядком утомленный; вот по привычке протягивает руку за сахарином, и тут кто-то из паразитов тихонько отводит ее на несколько сантиметров влево… В принципе мы с Райхом оба приняли эту версию: она объясняла попадание цианида в чай. Совпадала она также и с нашей точкой зрения насчет того, что паразиты ума по сути опасны не более, чем их биологические «собратья», древесный червь или ползучий плющ, и что если изучить как следует их природу, а после принять соответствующие меры, то, возможно, опасность удастся ликвидировать. Мы оба согласились, что в отличие от Карела не будем столь беспечны в отношении своей безопасности. Для того чтоб разделаться с нами, как с Вайсманом, у паразитов существовал определенный (хотя и ограниченный) арсенал способов. Например, они могли бы «помочь» нам угодить в аварию на шоссе. Вождение во многом подчинено инстинкту, и этим инстинктом можно легко манипулировать, когда машина несется со скоростью ста пятидесяти километров в час и все внимание водителя сосредоточено на дороге. Поэтому мы условились ни в коем случае не садиться за руль автомобиля самим, и уж тем более не доверять вождение шоферу (он окажется в таком случае еще более беззащитен, чем мы). Иное дело вертолет: здесь весь полет проходит в автоматическом режиме, что почти исключает возможность крушения. Далее, как-то раз в новостях мы услышали, что какой-то полоумный дикарь убил военнослужащего, и поняли, что и такой оборот нельзя упускать из виду. По этой причине мы стали постоянно носить при себе оружие и вменили себе в правило избегать людских сборищ. Однако в первые те месяцы дела у нас шли так успешно, что нам было прямо-таки трудно не переувериться в своем оптимизме. Помню, когда я в двадцать с небольшим при наставничестве сэра Чарлза Майерса изучал археологию, восторженность и упоение переполняли меня настолько, что казалось, будто жизнь у меня только начинается. Так вот, в сравнении с теперешним моим упоением тогдашние чувства просто меркли. Мне было ясно: в сокровенных глубинах человеческого существа кроется какая-то элементарная ошибка, такая ж нелепая, как попытка заполнить водой незаткнутую ванну или тронуться с места в автомобиле, стоящем на ручном тормозе. То, что нам нужно неуклонно в себе развивать, минуту за минутой от нас ускользает. Стоит лишь уяснить, что именно – и конец мучительным догадкам. Ум, став полностью подвластным, преисполнится ровной и мощной силы. Мы уже не будем более находиться во власти своих чувств и настроений, но сами будем ими управлять столь же непринужденно, как движениями рук. Такое вряд ли способен представить тот, кто не испытывал этого сам. Человек так привык, что с ним вечно что-нибудь «происходит». То к нему привязывается простуда, то на него нападает тоска, то он что-нибудь подберет да вдруг уронит, то начинает маяться скукой… С той поры как я стал углубляться в свое сознание, такого со мной больше не случалось. Я сам теперь контролировал свое состояние. Я по-прежнему помню о том, по тогдашним меркам, грандиозном для меня событии. Как-то раз в три часа дня я сидел в библиотеке Компании за чтением недавно поступившей работы по психолингвистике (меня занимал вопрос, можно ли посвятить ее автора в наши тайные замыслы). Некоторые ссылки на Хайдеггера, основателя школы экзистенциализма, привлекли мое пристальное внимание: я отчетливо разглядел ошибку, вкравшуюся в основание авторской концепции, а также и то, как можно будет, надлежащим образом эту ошибку исправив, открыть грандиозные перспективы для дальнейших исследований. Кое-что я начал для себя стенографировать. В этот момент над ухом у меня с высоким заунывным гудением пролетел здоровенный комар. Прошла секунда, и опять послышалось его назойливое пение. Все так же не отвлекаясь от Хайдеггера, я мельком глянул на насекомое, мысленно приказывая ему убираться прочь к окну. В тот же миг я явственно ощутил, что ум у меня пришел с комаром в столкновение. Насекомое неожиданно сбилось с прежнего курса и, нудно зудя крылышками, поплыло по воздуху к закрытому окну. Все так же цепко удерживая комара в поле зрения, я волевым усилием провел его через помещение к вмонтированному в окно вентилятору и выпроводил вон. Я был так ошарашен, что некоторое время, откинувшись на спинку стула, сидел, бестолково таращась выпученными глазами на вентилятор. Если б сейчас у меня из-за спины выросли вдруг крылья и я, хлопая ими, поднялся в воздух, то и тогда, наверное, я был бы вряд ли так изумлен. Может, мне просто показалось, что это я сам усилием воли выпроводил насекомое? Я кстати вспомнил, что неподалеку отсюда, в умывальной, под окном которой растут на клумбе пионы, житья нет от ос и пчел. Я прямым ходом направился в умывальную. Там было пусто, лишь одинокая оса с монотонным жужжанием билась о матовую поверхность стекла. Я, прислонясь к двери спиной, сконцентрировал на осе все свое внимание. Однако ничего при этом не произошло. Такое обескураживало. Создавалось впечатление, будто я делаю что-то не так: все равно что, скажем, рву на себя запертую дверь. Мыслями вновь возвратясь к Хайдеггеру, я почувствовал в себе прилив возвышенной силы проникновения и в этот момент ощутил, что ум у меня произвел включение. Я находился с осой в контакте столь же явственном, как если бы держал ее, зажав в кулаке. Я повелел ей пересечь пространство умывальной. Хотя нет, сказать «повелел» будет неверно. Мы же не «повелеваем» сомкнуться или разомкнуться своей ладони, мы просто делаем это. Так же и я подогнал к себе осу через все помещение, а когда та почти уже достигла моего лица, заставил развернуться и взять курс снова на окно, после чего выпроводил ее вон. Это было так невероятно, что я не сходя с места готов был разразиться либо безумными рыданиями, либо безумным хохотом. Самое смешное было то, что я непонятно как ощущал сердитое недоумение осы: что это вдруг такое с ней выделывают против ее воли! Послышалось жужжание; влетела еще одна оса (а может, опять та самая). Я схватил и ее, однако на сей раз почувствовал, что ум у меня, непривычный к такого рода нагрузкам, начинает уставать. Его хватка не была уже такой цепкой. Я подошел к окну и выглянул из-под фрамуги наружу. В чашечке пиона возился большой шмель, с тор